Если в том, что ты делаешь, чувствуется дыхание бесконечности, если оно оправдано и
имеет право на существование, работается легче и спокойнее. Применительно к тебе все это
вдвойне верно.
Ты хорошо относишься к живописцам, и ты знаешь, что чем больше я над этим
задумываюсь, тем глубже убеждаюсь, что нет ничего более подлинно художественного, чем
любить людей. Ты возразишь, что лучше держаться подальше и от искусства, и от художников.
Это в общем-то верно, но ведь и греки, и французы, и старые голландцы любили искусство,
которое неизменно возрождается после неизбежных периодов упадка. Не думаю, что, чураясь
искусства и художников, человек делается добродетельнее.
Покамест я не нахожу, что мои картины стоят тех благ, которые ты мне предоставляешь.
Но, как только я сделаю подлинно хорошие вещи, станет ясно, как день, что они созданы тобою
не в меньшей степени, чем мной, что мы создали их вдвоем.
Довольно об этом – ты сам согласишься со мной, если у меня получится что-нибудь
стоящее. Сейчас я работаю над новым квадратным полотном размером в 30 – опять сад, или,
вернее, платановая аллея с зеленой травой и купами черных сосен. Ты очень хорошо сделал, что
заказал краски и холст, – погода стоит великолепная. Мистраль, конечно, дует, но временами
стихает, и тогда здесь просто чудесно.
Будь тут мистраль не таким частым гостем, здешние края были бы не менее красивы и
благоприятны для искусства, чем Япония.
Пока я тебе писал, пришло очень милое письмо от Бернара. Он собирается зимой
побывать в Арле. Это, разумеется, вздор. Но он тут же добавляет, что Гоген, вероятно, пришлет
его сюда вместо себя, а сам предпочтет остаться на севере. Об этом мы вскоре узнаем точнее: я
убежден, что Гоген, так или иначе, тебя обо всем известит.
В своем письме Бернар отзывается о Гогене с большой симпатией и уважением. Уверен,
что они нашли общий язык.
Общение с Гогеном, без сомнения, благотворно отразится на Бернаре.
Приедет Гоген или нет, он все равно останется нашим другом; если не приедет теперь,
значит, приедет в другой раз.
Инстинктивно я чувствую, что Гоген – человек расчета. Находясь в самом низу
социальной лестницы, он хочет завоевать себе положение путем, конечно, честным, но весьма
политичным. Гоген не предполагает, что я все это прекрасно понимаю. И он, вероятно, не
отдает себе отчета в том, что самое главное для всех нас – выиграть время и что,
объединившись с нами, он таки выиграет его, даже если объединение не принесет ему никаких
других выгод…
Не думаю, что было бы благоразумно немедленно предлагать Бернару 150 франков за
каждую картину, как мы это сделали с Гогеном. Уж не надеется ли Бернар, который,
несомненно, уже обсудил все это в подробностях с Гогеном, в какой-то мере заменить его?
Считаю, что держаться нам надо твердо и решительно. Не вступать в объяснения, а ясно
изложить свою позицию.
Я не обвиняю Гогена, если, как бывший маклер, он хочет рискнуть и пойти на
коммерческую операцию; но я-то в ней участвовать не желаю. Как тебе известно, я считаю, что
новые торговцы ничем не лучше прежних.
Я принципиально и теоретически стою за ассоциацию художников, которая облегчила
бы им жизнь и работу, но я принципиально и теоретически против того, чтобы бороться с уже
существующими фирмами и подрывать их. Пусть себе существуют, коснеют и умирают
естественной смертью. Попытка же художников своими силами оживить торговлю картинами
представляется мне самонадеянной и пустой затеей. Ничего этого не нужно. Пусть они лучше
попробуют помочь друг другу существовать и заживут одной семьей, как братья и соратники;
тогда я с ними даже в том случае, если такая попытка окажется безуспешной; но я никогда не
приму участия в происках, направленных против торговцев картинами.
539
Сегодня я уже написал тебе рано утром, после чего пошел продолжать очередную
картину – сад, залитый солнцем. Затем я отнес ее домой и опять ушел на улицу с новым
холстом, который тоже использовал. А теперь мне захотелось написать тебе второй раз.
У меня еще никогда не было такой замечательной возможности работать. Природа здесь
необыкновенно красива! Везде, надо всем дивно синий небосвод и солнце, которое струит
сияние светлого зеленовато-желтого цвета; это мягко и красиво, как сочетание небесно-
голубого и желтого на картинах Вермеера Дельфтского. Я не могу написать так же красиво, но
меня это захватывает настолько, что я даю себе волю, не думая ни о каких правилах.
Итак, теперь у меня три картины, изображающие сад, что напротив моего дома; затем
два «Кафе» и «Подсолнечники», портрет Боша и мой автопортрет; затем красное солнце над
заводом, грузчики песка, старая мельница.
Как видишь, даже если оставить в стороне остальные этюды, работа проделана немалая.
Зато у меня сегодня окончательно иссякли краски, холст и деньги. Последняя моя картина,
написанная с помощью последних тюбиков краски на последнем куске холста, – зеленый, как
и полагается, сад – сделана одним чистым зеленым цветом с небольшой прибавкой прусской
зелени и желтого хрома. Я начинаю чувствовать, что я стал совсем другим, чем был в день
