на определенном уровне. Однако, как ни поддерживает меня такая мысль в моей работе, я пока
что только трачу деньги и это меня очень огорчает. Сравнение с жемчужиной пришло мне на ум
в самый разгар моих затруднений. Не удивлюсь, если оно поддержит и тебя в минуты
подавленности. Хороших картин не больше, чем хороших алмазов.
Хотел было снова заняться подсолнечниками, но их теперь уже нет. Собираюсь осенью
сделать дюжину квадратных полотен размером в 30, что, насколько я предвижу, вполне
осуществимо. В эти дни, когда природа так хороша, я становлюсь похож на ясновидящего:
картины сами собой, словно во сне, встают у меня перед глазами. Боюсь, не последует ли за
этим реакция в виде меланхолии, когда погода испортится, но надеюсь преодолеть дурное
настроение тем, что буду рисовать фигуры по памяти.
Нехватка моделей неизменно ограничивает мою дееспособность, но я не огорчаюсь из-за
этого, а занимаюсь пейзажем и колоритом, не задумываясь над тем, к чему приду…
Единственная моя надежда – ценой напряженной работы сделать за год к началу
выставки столько картин, чтобы мои работы можно было показать публике, если, конечно, ты
этого захочешь, а я соглашусь.
Я-то лично не придаю выставке никакого значения, но мне важно показать тебе, что я
тоже кое на что способен.
Пусть я даже не выставлюсь, но если у нас дома будут мои вещи, доказывающие, что я
не бездельник и не лентяй, я буду спокоен.
Самое же главное сейчас – работать не меньше, чем художники, которые работают
исключительно в расчете на выставку.
Выставлюсь я или не выставлюсь, а работать надо – только это дает человеку право
мирно курить свою трубку.
В этом году я постараюсь кое-что сделать, притом так, чтобы новая серия оказалась
лучше обеих прежних.
Надеюсь, что среди этюдов будут и такие, которые станут картинами. Я все еще намерен
написать звездное небо, а как-нибудь вечером, если будет светло, отправлюсь на то же
вспаханное поле.
Книга Толстого «В чем моя вера?» вышла во французском переводе еще в 1885 г., но я
не встречал ее ни в одном издательском проспекте.
Толстой, по-видимому, не верит в воскресение души и тела и, что особенно важно, не
верит в небесное воздаяние, то есть смотрит на вещи, как нигилисты. Однако, до некоторой
степени в противоположность им, он считает крайне важным, чтобы люди стремились делать
хорошо все, что они делают, так как это, вероятно, единственное, что им остается.
Не веря в воскресение из мертвых, он верит в то, что равноценно воскресению – в
непрерывность жизни, в прогресс человечества, в человека и его дела, которые почти всегда
подхватывают грядущие поколения. Его советы – не только утешительный обман. Он,
дворянин, сделался рабочим: умеет тачать сапоги, перекладывать печи, ходить за плугом и
копать землю.
Я ничего этого не умею, но я умею уважать человека, настолько сильного духом, чтобы
так измениться. Ей-богу, у нас нет оснований жаловаться, что мы живем в век лентяев, раз в
наше время существуют такие представители слабого рода человеческого, которые не слишком
верят даже в небо. Толстой, как я уже тебе, может быть, писал, верит в ненасильственную
революцию, которую, как реакцию на скептицизм, отчаяние, безнадежность и страдание,
вызовет в людях потребность в любви и религии.
544
Прилагаю к своему очень примечательное письмо Гогена, которое попрошу тебя
сохранить – оно исключительно важно. Я имею в виду его самоописание, тронувшее меня до
глубины души. Письмо это прибыло вместе с письмом Бернара, которое Гоген, вероятно,
прочел и одобрил; в нем Бернар снова повторяет, что хочет приехать сюда и предлагает мне
обмен картинами от имени Лаваля, Море, еще кого-то нового 1 и своего. Кроме того, он
сообщает, что Лаваль тоже приедет, а двое остальных собираются последовать его примеру.
Ничего лучшего я и не желаю, но, поскольку речь зайдет о совместной жизни нескольких
художников, я первым делом потребую, чтобы наша община для поддержания в ней порядка
избрала себе аббата, которым, естественно, будет Гоген. Вот почему мне хочется, чтобы он
приехал раньше остальных (кстати, Бернар и Лаваль не смогут прибыть раньше февраля, так
как Бернару предстоит прежде пройти в Париже призывную комиссию).
l Э. Шамайар.
Лично я хочу двух вещей: вернуть тебе истраченные на меня средства и дать Гогену
возможность спокойно и мирно дышать и работать, как подобает свободному художнику.
Если я верну деньги, которыми ты ссужаешь меня вот уже много лет, мы расширим дело
и создадим мастерскую не декаданса, но ренессанса.
Мы можем – я почти не сомневаюсь в этом – твердо рассчитывать, что Гоген навсегда
останется с нами, от чего обеим сторонам отнюдь не будет вреда. Напротив, объединившись,
каждый из нас станет еще больше самим собой и обретет в единении силу.
Замечу, кстати, что я не собираюсь обмениваться с Гогеном автопортретами, так как его
автопортрет, вероятно, слишком хорош; но я попрошу Гогена уступить его нам в счет платы за
первый месяц пребывания здесь или в возмещение расходов по переезду.
Видишь, не напиши я им решительно, этого автопортрета, вероятно, не существовало
бы. А теперь и Бернар написал свой.
