усмотрению и оказывать посильную материальную помощь Бернару, Лавалю и прочим в обмен
на этюды и картины. Это условие будет распространяться и на меня: я тоже собираюсь отдавать
свои этюды за 100 фр. и соответствующую долю холста и красок. Чем отчетливей Гоген
осознает, что, объединившись с нами, он делается главою мастерской, тем быстрее он
выздоровеет и тем усердней возьмется за работу. А чем лучше и полнее будет оборудована
мастерская, чем больше людей будет к нам приезжать, тем больше у него появится новых
замыслов и желания их осуществить.
У себя в Понт-Авене они только об этом и говорят; заговорят об этом и в Париже.
Повторяю, чем обстоятельнее будет все устроено, тем лучшее создастся у всех впечатление о
нашей затее и тем больше у нее будет шансов на успех. В общем, как дела пойдут, так и ладно.
Я лишь заранее предупреждаю, во избежание дальнейших споров: если Лаваль и Бернар в
самом деле переберутся сюда, возглавлять мастерскую будет Гоген, а не я.
Что же касается практического устройства самой мастерской, то здесь мы, несомненно,
всегда придем к единому мнению.
Рассчитываю получить ответ от тебя в пятницу. Бернар в своем письме еще раз
высказывает полную убежденность в том, что Гоген – большой мастер и выдающийся по уму и
характеру человек…
Лозы виноградника, который я написал, зеленые, пурпурные, желтые; гроздья у них
фиолетовые, стволы – черные и оранжевые.
На горизонте несколько серо-голубых ив; вдали красная крыша виноградной давильни и
лиловый силуэт далекого города.
На винограднике – фигурки дам с красными зонтиками и сборщиков винограда с
тачкой.
Надо всем – синее небо, на переднем плане – серый песок. Картина – пандан к саду с
шарообразным кустом и олеандрами.
Думаю, что 10 отправленных сегодня полотен понравятся тебе больше всего того, что я
прислал в прошлый раз, и надеюсь, что за осень успею сделать еще столько же холстов.
Природа здесь день ото дня богаче. Когда вся листва пожелтеет,– а листопад тут, как и
у нас, начинается, кажется, не раньше первых чисел ноября, – на синем фоне неба это будет
потрясающее зрелище. Зиему уже не раз удавалось воспроизвести все это великолепие. Потом
наступит короткая зима, а затем мы опять увидим цветение садов.
545
Я только что получил автопортреты Гогена и Бернара. На заднем плане второго портрет
Гогена, висящий на стене; на первом – vice versa. 1
1 Наоборот (лат.).
Портрет Гогена особенно бросается в глаза, но мне больше нравится портрет Бернара –
это идея подлинного художника: несколько простых красок, несколько темных линий, но
сделано шикарно – настоящий, настоящий Мане. Правда, портрет Гогена выполнен искуснее и
тщательнее обработан.
Он – об этом пишет и сам Гоген – производит такое впечатление, словно автор
представил себя в виде заключенного. Ни тени веселости. Облик кажется бесплотным –
художник, видимо, умышленно старался создать нечто очень невеселое: тело в тенях имеет
мрачный синеватый цвет.
Наконец-то я получил возможность сравнить свои работы с работами сотоварищей.
Уверен, что мой автопортрет, который я посылаю Гогену в обмен, выдерживает такое
сравнение. Отвечая на письмо Гогена, я написал ему, что поскольку и мне позволено
преувеличить свою личность на портрете, я пытаюсь изобразить на нем не себя, а
импрессиониста вообще. Я задумал эту вещь как образ некоего бонзы, поклонника вечного
Будды.
Когда я сопоставляю замысел Гогена со своим, последний мне кажется столь же
значительным, но менее безнадежным.
Глядя на его портрет, я заключаю, прежде всего, что так продолжаться не может –
Гоген должен обрести бодрость, должен вновь стать жизнерадостным художником тех времен,
когда он писал негритянок.
Я рад, что у меня теперь есть два портрета, которые верно передают сегодняшний облик
моих сотоварищей. Но они не останутся такими, как ныне: в них должна проснуться любовь к
жизни.
И я отчетливо сознаю, что на меня ложится обязанность сделать все возможное, чтобы
облегчить нашу общую нужду.
С точки зрения нашего живописного ремесла – это ничтожная жертва. Я чувствую, что
Гоген – больше Милле, нежели я; но зато я – больше Диаз, чем он, и, как Диаз, я постараюсь
угодить публике, чтобы заработать побольше денег на общие нужды. Я потратил на живопись
больше, чем Гоген и Бернар, но когда я гляжу на их вещи, мне это безразлично: они работали в
слитком большой нищете, чтобы с этим считаться.
Вот увидишь, у меня есть кое-что получше, кое-что более пригодное для продажи, чем
то, что я тебе послал, и я чувствую, что сумею продолжать в том же духе. Я даже в этом уверен,
ибо знаю: кое-кому будут приятны такие поэтические сюжеты, как «Звездное небо»,
«Виноградные лозы», «Борозды», «Сад поэта».
Итак, я полагаю, что твой и мой долг – добиться относительного богатства: водь нам
предстоит поддерживать очень больших художников. Теперь, когда заодно с тобой будет Гоген,
ты станешь счастлив так же или, во всяком случае, в том же роде, что Сансье. А Гоген рано или
поздно приедет – в это я твердо верю. Время же терпит. Что бы там ни было, он, несомненно,
полюбит наш дом, привыкнет считать его своей мастерской и согласится ее возглавить.
