Небо – однотонное, чистое, светящееся, не белое, а фиолетовое, такого оттенка,
который едва ли можно расшифровать словами: белое, отливающее красным, синим и желтым;
небо, в котором все отражается и которое чувствуешь над собой повсюду; небо, туманное и
сливающееся с тонкой полосой тумана внизу. Все это вместе взятое создает гамму нежных
серых тонов. В Звело я, однако, не нашел художников, и, говорят, ни один из них никогда не
приезжал туда зимой.
Я же надеюсь провести там именно зиму. Поскольку художников в Звело не оказалось, я
решил не дожидаться своего хозяина и пошел обратно пешком, чтобы немного порисовать по
дороге. Так я начал набросок того яблоневого садика, с которого Либерман написал свою
большую картину.
В данный момент вся местность вокруг Звело сплошь, насколько хватает глаз, покрыта
молодыми хлебами – самого нежного зеленого цвета, какой я только встречал.
Нежно-лиловато-белое небо над ними создает эффект, который едва ли можно передать;
однако для меня этот тон неба является основным тоном, без знания которого нельзя понять, на
чем основаны другие эффекты.
Черная, плоская, нескончаемая земля, чистое, нежно-лиловато-белое небо. Из земли
пробивается молодая пшеница, и земля под ней выглядит так, словно покрыта плесенью…
Когда часами бродишь по такой вот местности, начинаешь чувствовать, что вокруг нет
ничего, кроме этой нескончаемой земли, зеленой плесени пшеницы или вереска и
нескончаемого неба. Лошади и люди кажутся маленькими, как блохи. Даже крупные сами по
себе предметы не привлекают твоего внимания, и тебе чудится, что в мире есть только земля да
небо…
В маленьком придорожном трактирчике я нарисовал старушку за прялкой, темный
маленький силуэт из сказки, темный силуэт на фоне светлого окна, сквозь которое виднелось
светлое небо, узкая тропинка через нежную зелень и несколько гусей, щипавших траву.
И вот наступили вечерние сумерки. Ты только представь себе эту тишину, этот покой!
Представь себе аллейку с высокими тополями, одетыми осенней листвой; широкую грязную
дорогу – сплошное черное болото; уходящую в бесконечность равнину справа, уходящую в
бесконечность равнину слева; несколько черных треугольных силуэтов дерновых хижин, сквозь
маленькие окошки которых падает красный свет очага; несколько луж с грязной желтоватой
водой, где отражается небо и гниют стволы деревьев; представь себе весь этот болотистый край
в вечерних сумерках под беловатым небом – сплошные контрасты белого и черного. И на этом
болоте косматую фигуру пастуха и груду овальных комьев не то шерсти, не то грязи – овец,
теснящих и толкающих друг друга. Ты видишь, как они приближаются, ты стоишь среди них,
ты поворачиваешься и следуешь за ними. С трудом, неохотно бредут они по грязной дороге.
Однако вдали, под тополями, уже виднеется ферма – несколько замшелых крыш, кучи соломы
и торфа.
Еще один темный треугольный силуэт – овечий загон. Ворота широко распахнуты и
напоминают вход в темную пещеру. Сквозь щели досок, сзади, просвечивает небо. Весь караван
комьев шерсти и грязи исчезает в этой пещере, пастух и женщина с фонарем закрывают за
овцами ворота. Возвращение отары в сумерках было финалом той симфонии, которую я слышал
накануне.
День прошел, как сон; я был так поглощен его упоительной музыкой, что с самого утра
буквально не вспоминал ни о еде, ни о питье, получив в том трактирчике, где нарисовал пряху,
только ломоть деревенского хлеба да чашку кофе. День прошел, а я совсем забыл о себе, внимая
этой симфонии, длившейся с рассвета до сумерек или, вернее, от ночи до ночи.
Я пришел домой и, сев у огня, почувствовал, что голоден – я действительно был
страшно голоден. Теперь ты видишь, что такое здешний край? Тут чувствуешь себя так, словно
побывал, скажем, на выставке «Ста шедевров». А что приносишь домой после такого дня?
Несколько наспех нацарапанных набросков. Нет, еще кое-что – желание мирно работать.
343 1 декабря
Ты знаешь, брат, что единственная моя связь с внешним миром – ты; поэтому я чуть с
ума не сошел, не получив от тебя письма в тот момент, когда отнюдь не «процветал», а,
напротив, был в очень стесненных обстоятельствах, хотя и не упоминал о них, так как нахожу,
что стою выше забот, выклевывающих мне печень; эту пытку я, пожалуй, могу объяснить, но
считаю незаслуженной…
Еще раз повторяю, что за время пребывания здесь я должен был привести в порядок
свои живописные принадлежности, сделать запас красок, совершить несколько поездок,
уплатить за жилье и еду, послать немного Христине и частично расплатиться с долгами. Из-за
всего этого мне, мягко выражаясь, пришлось довольно туго. Прибавь к сказанному еще одну
пытку – одиночество, и ты больше не подумаешь, будто я «процветаю» или «процветал» в
прошлом.
Я говорю не «уединение», а «одиночество» – одиночество художника, которого в такой
отдаленной местности всякий и каждый считает безумцем, убийцей, бродягой и т. д. и т. д.
Это, может быть, petite misere, но уж misere – во всяком случае.
На чужбине всегда чуждо и неуютно, даже если эта чужбина так волнующе прекрасна.
НЮЭНЕН
1 ДЕКАБРЯ 1883 – 27 НОЯБРЯ 1885
