тонов, обычно идущих от коричневого до желтовато-серого. Я никогда не видел его работ, но
теперь, посмотрев здешний пейзаж, прекрасно понимаю, что он вполне обдуманно пришел к
такой красочной гамме.
Нередко цвет здешних предметов напоминает мне также Мишеля; как тебе известно,
небо у него тоже серое (иногда шиферно-серое), а почва коричневая с желтовато-серыми
тонами. Это совершенно правильно и точно соответствует натуре.
Встречаются здесь и эффекты в духе Жюля Дюпре, но сейчас, осенью, все тут выглядит
точно так, как ты описываешь палитру Либермана. И если я найду то, что ищу, – а почему бы
мне не найти? – я, разумеется, буду работать в той же самой красочной гамме. Понимаешь,
чтобы видеть вещи, как видит их Либерман, следует видеть не локальный цвет сам по себе, а
рассматривать локальный цвет в связи с тоном неба.
Небо тут серое, но такое светящееся, что даже наш чистый белый не в силах передать
этот свет и мерцание. Если писать такое небо серым, что исключает возможность достичь
интенсивности цвета натуры, то, чтобы остаться последовательным, необходимо передать
коричневые и желтовато-серые тона почвы в более низком ключе. Мне кажется, выводы из
такого анализа настолько самоочевидны, что просто трудно понять, как можно было не
заметить всего этого раньше.
Но именно локальный цвет зеленого поля или ржаво-коричневой пустоши, если его
рассматривать отдельно, легко может ввести в заблуждение…
Здесь можно встретить поразительные типы священников-сектантов – свиные рыла в
треугольных шляпах. Впрочем, прежде чем священники, которых я здесь видел, возвысятся до
уровня культуры и разумности обыкновенных свиней, вероятно, пройдут долгие годы, в течение
которых им придется немало поработать над собой. Пока что, насколько я мог заметить, любая
свинья лучше их.
333
Мысленно я всегда с тобой: поэтому не удивительно, что я довольно часто пишу тебе. Я,
прежде всего, нахожу маловероятным, что ты останешься в хороших отношениях с Гупилем.
Конечно, это такая огромная фирма, что пройдет немало времени, прежде чем разложение
скажется во всем и мириться с положением дел станет окончательно невозможно. Но, по-моему,
период разложения тянется уже довольно давно; поэтому я отнюдь не удивлюсь, если узнаю,
что дело зашло достаточно далеко.
Думается, все настолько говорит само за себя, что я просто не в силах сказать тебе нечто
такое, что не являлось бы совершенно очевидным для тебя самого.
Кроме того, я нахожу весьма любопытным то обстоятельство, что за последнее время
произошла перемена и во мне.
Сейчас я нахожусь в окружении, которое так сильно захватывает меня, так
упорядочивает, проясняет, укрепляет, обновляет, расширяет мои мысли, что я совершенно
поглощен ими.
И это позволяет мне полностью передать тебе все, что говорят мне здешние молчаливые,
заброшенные топи. Именно теперь я чувствую, что в какой-то мере начал изменяться к
лучшему. Перемена эта не завершилась, но я уже вижу в своей работе кое-что, чего еще недавно
в ней не было. Живопись дается мне легче, и я с охотой берусь за многое такое, мимо чего
проходил раньше.
Я знаю, как неустойчиво мое положение, и совершенно не уверен в том, что смогу
остаться здесь. Возможно, что в связи с изменением твоего положения все изменится и для
меня. Меня это, конечно, огорчит, но из равновесия не выведет.
Не могу отделаться лишь от одной мысли – будущее неизменно рисуется мне не как
мое одинокое, а как наше с тобой совместное пребывание в этом болотном краю, где мы будем
работать, как два сотоварища-художника. Такая перспектива представляется мне
необыкновенно заманчивой…
Не думаю, что ты почувствуешь себя здесь, как кошка в чужом амбаре; напротив, тебе
покажется, что ты вернулся на родину. Став художником, ты сразу же ощутишь прилив
жизнерадостности и станешь спокойнее, чем был бы в любом ином положении, спокойнее, чем
даже у Гупиля и К°…
Ты человек волевой, с хорошей, умной, светлой головою и добрым сердцем. Считаю, что
ты легко можешь стать художником, если только продержишься некоторое время.
Не хочу сказать, что у тебя не будет забот – гладко ничто не проходит, но ты должен
руководствоваться одним соображением: «Я делаю то, что мне кажется наиболее простым; я
хочу жить не в городе, а в деревне, не сидеть в конторе, а писать». Да, только так и не иначе!
Все это следует рассматривать как чисто деловое предприятие, хотя вопрос и стоят глубже, да,
бесконечно глубже. Но все твои мысли должны решительно сосредоточиться в таком
направлении.
В будущем тебе следует рассматривать и меня и себя только как художников; как бы
плохо и трудно нам ни было, ты должен видеть одно – свою собственную работу. Глядя на
уголок природы, неизменно думай: «Я это напишу». Задайся одной мыслью – стать
художником…
Торговля картинами вселяет в человека известные предубеждения, от которых ты,
возможно, еще не отделался. Самое распространенное из них таково: живопись требует
дарования. Да, дарование, конечно, необходимо, но не совсем в том смысле, в каком его обычно
себе представляют. Нужно уметь протянуть руку и взять это дарование (что, разумеется,
