времен года.Весна – это нежные зеленые молодые хлеба и розовый цвет яблонь.Осень – это контраст желтой листвы с фиолетовыми тонами.Зима – это снег с черными силуэтами.Ну, а если лето – это контраст синих тонов с элементом оранжевого в золотой бронзехлебов, то, значит, в каждом из контрастов дополнительных цветов (красный и зеленый, синийи оранжевый, желтый и фиолетовый, белый и черный) можно написать картину, котораяхорошо выражала бы настроение времен года.374 note 17Хочу просто написать тебе несколько слов, пока ты еще в Лондоне…Как бы я хотел побродить с тобой по Лондону, да еще при настоящей лондонскойпогоде, когда город, особенно некоторые старые приречные кварталы, выглядит оченьмеланхолично и в то же время поразительно характерно! Многие современные английскиехудожники, научившиеся у французов видеть и писать, начали делать эти виды. Но, ксожалению, эти произведения английского искусства, которые наиболее интересны для нас стобой, увидеть очень трудно. Большинство же картин, показываемых на выставках, обычно невнушает к себе симпатии.Надеюсь, однако, что ты встретишь что-нибудь такое, что поможет тебе понять такиепейзажи; я лично постоянно вспоминаю некоторые английские картины, например «Унылыйоктябрь» Миллеса, а также рисунки Фреда Уокера и Пинуэлла. Посмотри в Национальнойгалерее Гоббему и не забудь также несколько очень красивых Констеблей, в том числе«Хлебное поле» и картину под названием «Ферма в долине», находящуюся в Саут Кенсингтоне.Мне очень любопытно услышать, что ты там видел и что тебя поразило больше всего.На прошлой неделе я ежедневно ходил в поля смотреть уборку хлеба и сделал там ещеодну композицию.Сделал я ее для одного человека в Эйндховене, который хочет декорировать своюстоловую. Он собирался украсить эту комнату композициями с различными святыми. Я жепосоветовал ему подумать, что лучше пробудит аппетит почтенных гостей, которые будутсидеть за его столом, – шесть сюжетов, взятых из крестьянской жизни и символизирующихчетыре времени года, или вышеупомянутые мистические персонажи. Он побывал у меня вмастерской и после этого склонился к моему предложению.Он хочет написать эти панно сам, только удастся ли это ему? (Я все же сделаю наброскии напишу для него композиции в уменьшенном размере.)375Случилось нечто такое, Тео, о чем большинство людей здесь ничего не знает, неподозревает и не должно знать, так что и ты молчи, как могила. Как это ужасно! Чтобырассказать тебе все, мне пришлось бы написать книгу, а я этого не умею. Фрейлейн X. принялаяд в минуту отчаяния после объяснения с домашними, которые наговорили много плохого и оней, и обо мне; она была в таком состоянии, что сделала это, по-моему, в припадке явногодушевного расстройства. Тео, я еще до этого советовался с врачом по поводу некоторыхпоявившихся у нее симптомов; три дня тому назад я с глазу на глаз предупреждал ее брата, чтоопасаюсь, как бы у нее не началась нервная горячка; мне пришлось, к сожалению, сказать ему ио том, что, по моему мнению, ее близкие поступают крайне неосторожно, разговаривая с нейтак, как они это делают.Однако это не помогло, настолько не помогло, что ее родные предложили мне ждать двагода; я ответил решительным отказом и объявил, что если речь идет о женитьбе, то онасостоится либо очень скоро, либо никогда.Тео, ты ведь читал «Госпожу Бовари». Помнишь, первую госпожу Бовари, котораяумерла от последствий нервного припадка? Так вот, здесь произошло нечто похожее, но ещеосложненное тем, что пострадавшая приняла яд.Она часто говорила, когда мы спокойно гуляли вместе: «Хорошо бы сейчас умереть!» –но я не обращал на это внимания.И вот однажды утром она падает на землю. Я решаю, что это просто небольшаяслабость, но ей становится все хуже и хуже. Начинаются спазмы, она теряет дар речи, бормочетчто-то наполовину невнятное, бьется в судорогах и конвульсиях. Выглядело это во всякомслучае иначе, чем нервный припадок, хотя какое-то сходство было; внезапно у меня зародилисьподозрения, и я спросил: «Ты что-нибудь приняла?» Она закричала: «Да!» Ну, тут уж я взялся занее. Она требовала, чтобы я поклялся, что никому ничего не скажу, я ответил: «Ладно, япоклянусь в чем угодно, но только при условии, что ты сейчас же избавишься от этого зелья.Засунь пальцы в рот и постарайся, чтобы тебя вырвало, не то я позову людей».Надеюсь, теперь тебе понятно остальное?..Она проглотила стрихнин, но доза была слишком мала; возможно также, что она, желаяодурманить себя, приняла одновременно хлороформ или лауданум, которые и явилисьпротивоядием от стрихнина…Сейчас она в хороших руках. Но ты понимаешь, как я убит этими событиями. Мне былотак страшно, мой мальчик: мы оказались одни в поле, когда это случилось. К счастью, действиеяда теперь уже прекратилось.Но что за мировоззрение у этих порядочных людей, что за религию они исповедуют!Ведь это же просто абсурд, который превращает общество в какой-то сумасшедший дом, ставитвесь мир с ног на голову. Ох, уж мне этот мистицизм!Ты понимаешь, что в последние дни у меня голова шла кругом и я был целикомпоглощен этой прискорбной историей. Думаю, что теперь, когда X. попробовала отравиться ией это не удалось, она сильно перепугалась и не так легко решится повторить свою попытку:неудавшееся самоубийство – наилучшее лекарство от самоубийства. Но если у нее начнетсянервная горячка или воспаление мозга, тогда…Однако пока что все идет хорошо, и я опасаюсь только дурных последствий.Тео, мой мальчик, я так подавлен случившимся.377Хочу лишь в нескольких словах сообщить тебе, что я ездил в Утрехт навестить ее.Я переговорил также с врачом, у которого она живет на квартире, и посоветовался с ним,что я должен и чего не должен делать в интересах здоровья и будущего больной, нужно ли мнепродолжать наши отношения или порвать их.В этом вопросе я не приму совета ни от кого, кроме врача. Я слышал, что здоровье еесильно пошатнулось, хотя она и поправляется; к тому же, по словам доктора, который знал ее сдетства и лечил также ее мать, конституция у нее всегда была очень хрупкой и всегда такойостанется. В данный момент существуют две опасности: она слишком слаба, чтобы выйтизамуж, по крайней мере, сейчас; однако порывать с ней покамест тоже не годится.Таким образом, надо выждать некоторое время, а затем я получу от врача решительныеуказания, что для нее лучше – расстаться нам или нет. Другом ей я, разумеется, останусь влюбом случае: мы, вероятно, достаточно сильно привязаны друг к другу.Я провел с нею почти целый день… Чертовски трогательно видеть, как эта женщина(такая слабая и доведенная пятью-шестью другими женщинами до того, что приняла яд)заявляет, словно одержала победу над собою и обрела покой: «И все-таки я тоже любила».Раньше она никогда по-настоящему не любила.Эти дни я так полон горя, которое нельзя ни позабыть, ни заглушить, что сам чувствуюсебя больным.Я многое предвидел и всегда берег ее в том отношении, в каком она могла уронить себяв глазах общества, хотя мог бы обладать ею, если бы пожелал; таким образом, она безусловносохраняет свое положение в обществе; отдавай она себе в этом отчет, она имела бы полнуювозможность добиться удовлетворения от женщин, разрушивших ее планы, и даже наказать их.И я помог бы ей в этом, но, к сожалению, она не все и не всегда понимает или понимаетслишком поздно. Что поделаешь!Жаль, что я не встретился с нею раньше, скажем, лет десять назад. Сейчас онапроизводит на меня то же впечатление, что скрипка Кремонского мастера, испорченнаянеумелым реставратором…Но когда-то это был редкий инструмент большой ценности: даже сейчас, несмотря ни начто, она стоит многого.378Повторяю, если хочешь что-то делать, не бойся сделать что-нибудь неправильно, неопасайся, что совершишь ошибки. Многие считают, что они станут хорошими, если не будутделать ничего плохого. Это ложь, и ты сам прежде называл это ложью. Такая позиция ведет кзастою, к посредственности. Когда пустой холст идиотски пялится на тебя, малюй хоть что-нибудь. Ты не представляешь себе, как парализует художника вид вот такого пустого холста,который как бы говорит: «Ты ничего не умеешь». Холст таращится, как идиот, и такгипнотизирует некоторых художников, что они сами становятся идиотами.Многие художники боятся пустого холста, но пустой холст сам боится настоящегострастного художника, который дерзает, который раз и навсегда поборол гипноз этих слов: «Тыничего не умеешь».Сама жизнь тоже неизменно поворачивается к человеку своей обескураживающей,извечно безнадежной, ничего не говорящей, пустой стороной, на которой, как на пустом холсте,ничего не написано. Но какой бы пустой, бесцельной и мертвой ни представлялась жизнь,энергичный, верующий, пылкий и кое-что знающий человек не позволит ей водить себя за нос.Он берется за дело, трудится, преодолевает препятствия, даже если при этом кое-чтоломает и «портит». В последнем его непременно упрекнут, но пусть холодные теологи болтают,что им угодно!Тео, мне чертовски жаль эту женщину: ведь ее возраст, а также, вероятно, болезньпечени и желчного пузыря так зловеще угрожают ей! И все это еще усугубилось ее чувством.379Ты пишешь, что в скором времени откроется выставка Делакруа. Очень хорошо! Значит,ты, несомненно, увидишь картину «Баррикада» *, которую я знаю только по биографииДелакруа. Мне думается, она была написана в 1848 г.Ты, вероятно, знаешь, кроме того, литографию Лемюда, – если это не Лемюд, то Домье,
