Спокойная жизнь бывшего теннисиста и действующего тренера Ивана разбилась о лося. Неведомым силам было угодно даровать ему перерождение в китайского паренька в сонной китайской деревеньке. Букет очень интересных родственников, грозный китайский экзамен Гаокао на носу и десятки гектаров полей - что может быть лучше для начала новой жизни?
Свет фары выхватывал из тьмы стволы сосен и столбы по обочинам шоссе, рев мотора пробивался через шлем, тело дрожало от встречного ветра, вибрации и адреналина. Нравится эта трасса — по ночам здесь никогда никого нет, а значит я никого и не угроблю. И до дома не далеко — десять километров, и вот он, родной Красноярск.
«Со спортом тебе придется завязывать» — раздался в голове бесстрастный голос врача.
Сжав зубы, я усилием воли отогнал воспоминание и добавил оборотов. Сто шестьдесят километров в час — много это или мало, чтобы сбежать от самого себя? Решив, что все-таки мало, добавил еще.
Память — страшная вещь: столько лет прошло, и вроде смирился уже, ракетку даже во снах видеть перестал, а все равно накатывает так, что хоть вой. Нужно ускориться еще немного.
Обожаю мотоциклы. Странно — из-за него жизнь и была спущена в унитаз, но ничего поделать с собой не могу: скорость и адреналин — единственное сочетание, которое делает мою жизнь почти сносной.
«Отлично начал, Иван — четвертый ITF уже!» — всплыли в голове тщетно пытающиеся казаться суровыми слова тренера. — «Вижу: не зазнался, огня не растерял. Так дальше и продолжай. Только завязывал бы ты с экстримом — сам знаешь, сколько ребят сами себя травмами угробили».
«Я аккуратно, Савелий Федорович!» — ответил тренеру мой полный оптимизма голос'.
Нужно быстрее!
«Не ной — мужиком будь! Радуйся, что железками в ноге отделался, придурок!» — а вот и голос старшей сестренки Кати. Права — реально легко отделался, но в тот день, когда меня перевели из реанимации в общую палату, и она принесла мне апельсинов, мы с ней страшно поругались.
Быстрее!
«Да ну его, теннис этот! Не наш это спорт, Ванюша, сам посмотри — одни буржуи играют. Ну куда нам? Мы же деревенские», — а вот и голос мамы. — «Ты лучше вот что — напиши письмо „Газпрому“, поблагодари за то, что по миру тебя на сборы и турниры возили, глядишь и дальше не забудут. А учиться давай на геолога пойдешь, в „Газпроме“ зарплаты хорошие».
Не удержался я тогда, все что в голове было вперемежку со слезами, соплями и бессильной злобой высказал: и про маму, и про основного моего спонсора. Мама-то меня сразу еще простила, а я себя за те слова — до сих пор нет.
Быстрее!
И отболело уже как будто — давно еще, и с девятнадцати до тридцати лет я жил почти нормально. После «тридцатника» обратно накатывать начало, да так, что по трассе удирать приходится. То ли кризис среднего возраста раньше запланированного пришел, то ли что-то я неправильно делаю.
«Ванюш, кран капать начал, счетчик мотает — может посмотришь?» — на ста девяноста километрах всегда приходит голос соседки Варвары Петровны. Стеснительный голос, тихий, сочувственный и осторожный: стыдно пенсионерке чужого человека, от которого еще и жена два года назад ушла, о помощи просить, потому я сам к ней пару раз в неделю захожу и предлагаю чего-нибудь починить, а она за это поит меня душистым чайно-травяным сбором собственного изготовления под вкуснейшие в мире булочки. Помогает от грустных мыслей даже лучше мотоцикла!
Сто девяносто пять.
«Иван Николаевич, даже не представляете, как сильно изменился Антон! Раньше только и делал что в телефоне сидел, а теперь и учиться нормально начал, и на тренировки чуть ли не вприпрыжку летит! Вот, возьмите пожалуйста, настоящий, французский!».
Что делать безнадежно сломанному тридцатипятилетнему теннисисту? Только тренировать бездарных мажоров за очень неплохие, но не приносящие радости деньги и несколько более приятную репутацию — она позволяет мне без сожалений отказывать совсем невыносимым уродам.
Двести.
«Ваня, я так больше не могу! Задыхаюсь! Прости, но между нами все кончено!».
Не осуждаю, Маш, сам все понимаю — кому бесконечная депрессия и пустой взгляд понравятся?
Двести пять — самая лучшая скорость, потому что после нее и тело, и голова изо всех сил цепляются за единственную задачу: не дать идиоту-носителю уйти уже из этого мира.
Свет фары уперся в мохнатую шкуру, блеснул на мощных рогах, я ощутил удар, с полсекунды свободного полета, и наступила тьма.
В горле стоял мерзкий, колючий и сухой комок, но он беспокоил меня гораздо меньше пожара в животе — настолько сильной изжоги у меня никогда не было. На фоне поселившейся в желудке Геенны как-то меркли вонзающиеся в мозг несуществующие, но хорошо ощутимые иглы. Попытавшись открыть глаза, я понял, что кроме мутно-красного «мыла» увидеть я ничего не смогу, зато голова ловко отобрала у желудка приз за самые неприятные ощущения, отпраздновав это приступом чудовищной боли.
Когда сковавшая мысли удавка ослабла, пришли воспоминания — вот я, вот добротный лось, достойный гордого звания вожака, вот стрелочка на отметке «205». Странно, что я вообще живой — после такого мотоциклиста как правило собрать по кусочкам уже не получается. Теперь нужно аккуратно разобраться, насколько невыносимой станет моя дальнейшая жизнь, и осталась ли у меня хоть одна работающая конечность.
