Поэтому обращение молодого повесы Фульгенция к Богу поначалу было встречено его беспутными приятелями с изрядной долей скепсиса. Они сочли его очередной причудой, а причуды широко распространены среди «золотой молодежи» всех народов и времен. Не сразу поверили в обращение известного кутилы и монахи, к которым он пришел, желая стать одним из них. Чтобы быть принятым в монастырь, Фульгенцию пришлось применить все свое красноречие.
Жил в те времена прославленный епископ по имени Фавст (Фауст), сосланный за свою твердость в православной вере в местность, расположенную сравнительно недалеко от его прежней епископской кафедры. Ведь зловредный тиран, гонитель Гунерих специально распорядился поступить так со многими епископами-кафоликами, дабы, претерпевая неудобства пребыванья на чужбине в непосредственной близости от родины, они оказались более склонными к требуемому от них отречению от истинной веры (или, как писал Ферранд, – «от Бога»).
Не так-то легко понять, почему ссылку в местность, расположенную невдалеке от родных мест сосланных, Ферранд считал особенно хитрой и зловредной затеей тех, кто их туда сослал. Впрочем, если бы Гунерих вздумал сослать их подальше – к примеру, на Корсику, биограф Фульгенция, несомненно, нашел бы повод раскритиковать и выбор им этого отдаленного острова, в качестве места ссылки опальных православных иерархов. Как бы то ни было, основанный Фавстом монастырь располагался всего лишь в нескольких часах пути от Телепты, родного города Фульгенция, расположенного южнее Сомаа в современном Тунисе.
Именно к авве («отцу» – этим сирийским словом, от которого происходит латинское слово «аббас», или, по-нашему, «аббат», именовались в то время настоятели-игумены христианских монастырей) и пришел Фульгенций, ибо он был хорошо знаком с ним, полный радостного рвения, и в доверительной беседе открыл ему желание своего сердца. Но тому было хорошо известно, что Фульгенций в своей прежней жизни слишком любил мир и то, что в мире.
И потому достопочтенный авва долго колебался, сомневаясь, верить ли его словам и обещаниям.
Игумен Фавст поставил юноше несколько весьма интересных для нас условий приема во вверенную ему Богом монашескую общину. Обратив внимание столичного «мажора» на невзрачную одежду из дешевой ткани, которую ему придется отныне носить, на простую, плохо приготовленную однообразную и порой с трудом усваиваемую избалованным лакомствами желудком карфагенского любителя разгульной жизни грубую монашескую пищу. Кроме того, авва назначил ему испытательный срок, в течение которого Фульгенцию, еще оставаясь мирянином, предстояло вести непритязательную жизнь. Коль скоро это приходилось особо оговаривать, разница в уровне и образе жизни между высшим слоем вандалов и «причисленных» к нему афроримлян-«коллаборационистов», с одной, и обитателями африканских сел и монастырей, с другой стороны, была весьма ощутимой, имея прямо-таки принципиальный характер. Речь шла о двух разных мирах, в одном из которых образованные римляне явно служили не за страх, а за совесть вандалам, которых в десятилетие завоевания всех без разбора именовали и считали варварами, дикарями.
Но Фульгенцию удалось, благодаря своему столь восхваляемому впоследствии красноречию, рассеять сомнения и преодолеть предубеждения игумена Фавста. И авва принял его в монастырь (хотя, вероятно, предвидел, к чему это приведет). Очень скоро дело приняло для Фульгенция скверный оборот. Значительно превосходящий образованностью и интеллектом всю монастырскую братию, исполненный пламенного рвения, неофит был воспринят другими монахами как явившийся невесть откуда баламут, желающий, во что бы то ни стало, выделиться из их среды своим показным благочестием. Поневоле вспомнишь Абеляра, сосланного в глухой монастырь на юге полуострова Бретань, монахи которого задумали даже его отравить. Но прибегать в вандальской Африке к столь радикальным средствам не было нужды. Об оказании давления на эдаких зилотов и угрозе их земной жизни там заботились цари. Как раз в момент, когда авва Фавст благополучно избавился от баламута, сплавив его из своего в другой, маленький монастырь, где тому с готовностью предложили игуменскую должность, царь Тразамунд начал новую кампанию по борьбе… нет, не с космополитизмом, а с православием, в которой пострадали все участники изложенных выше событий.
