Городишко маленький, и в какой конец не подайся, на машине путь займёт не более пяти минут. От дома «девятка» домчала его за две.
В самом начале Южного микрорайона, за дорогой, за которой дальше, как верные его стражники, плотной цепью окопались гаражи, напротив некошеного кургана памяти о погибших на Великой Отечественной войне, обнесённого кое-где скамейками, служащими временным пристанищем для прогуливающихся влюблённых, за пушистыми лапами вечнозелёных елей притаилось то самое кирпичное здание трёх этажей, которому назначено было вместить в себя стражей порядка в городе Венёве. Палашов шёл к нему привычно через еловый скверик и не обращал уже внимание ни на узкие старые деревянные окна кабинетов, ни на два вида кирпича, тёмного и светлого, этой постройки, которую в его первый семилетней давности поход сюда случайный прохожий, объясняющий ему дорогу, назвал красной, ни на венок колючей проволоки, украшающей белый забор, восставший по обеим сторонам от неё.
— Почему-то мне кажется, — курил следователь с опером минут двадцать спустя, — что этот будет отпираться. Но он трус и шестёрка, потому что только такой персонаж в подобных обстоятельствах так безбожно машет кулаками. Детина здоровый, но воевать, похоже, горазд только со слабым. Профессионал скрутит его в два счёта.
Дымов, превратив два глаза в щёлочки, понимающе кивал. Он был по-хорошему, по-мужски безобразен, но не лишён обаяния. Коренаст и, когда надо, очень напорист.
— Полегче там, с этим Денисом, а то он обоссытся со страху. И уж извини, что делаю из тебя посыльного в переписке с дамами, но это уж заодно… Быстро отработаем всех, а там — за настоящие дела.
— Да чего ты, Жек, всё путём. Только рад в Москву смотаться и к тому же пообщаться со слабым полом.
Палашов потушил сигарету, хлопнул Витька по твёрдому могучему плечу.
— Ну, удачи тебе в поездке и на бальных танцах. Передам от тебя привет Бургасову.
— Да. И Юленьке передай.
Юленька — это молоденькая девчушка, которая помогает следственному отделу в рутинно-бумажной работе. И несмотря на прозвище «божья коровка», мужики чувствуют в ней серьёзный следовательский потенциал. Правда, пока она только улыбается и помахивает накрашенными ресничками, передавая очередную порцию бумаг. Она числилась помощником следователя, а на деле была кем-то вроде секретаря. К ней неровно дышит их отделовский шалопай Вадик Семёнов. Остальные относятся к ней с братски-отеческой заботой. А Вадика она постоянно «бортует». Именно Юленька помогла Палашову сделать подборку документов для Олеси Елоховой, с которыми он собирался ознакомить её на допросе, чтобы не объяснять девочке всё своими словами. Она в курсе всех дел, и даже иногда выезжает на вызов. Она же ведёт переписку и подновление всех «глухарей» (они же «висяки»), благо ребята работают хорошо, за исключением разве что Вадика (но ему тоже можно кое-что доверить), и поэтому Юленькин «птичник» не слишком велик. И если ребята — лашинские орлы да соколы (и один павлин — Семёнов), то Юленька — птичка Тари37, добросовестно подчищающая крокодилову пасть.
— А, Юленьке!.. — И Палашов хмыкнул. — Что-нибудь ещё?
— Пламенный привет. И ещё курёнку передай, чтобы не смел меня гонять по пустякам.
«Курёнок» — это как раз Вадик Семёнов. Дымов усмехнулся и добавил:
— Пусть Водовзводова гоняет.
Опер и следователь хохотнули. Водовзводов слыл шалопаем в оперативном отделе.
Сразу от Дымова Палашов отправился в Иоанно-Предтеченскую церковь и заказал там на субботу отпевание Ванечки, а в соседнем павильоне «Ритуальные услуги» микроавтобус для перевозки его в Спиридоновку. Затем вернулся на Свободную улицу и готовился там к допросам. На сегодня у него их было три, и все по делу мужика, которого по пьяни столкнули с лестницы. Пару из «персонажей» он намеревался «столкнуть лбами» на очной ставке.
Надо сказать, Юленька с выдающейся женской интуицией первая заметила в Палашове перемену. Она уловила, что всегда такой уравновешенный Женька ходит, словно на взводе, словно сжатая пружина. Несомненно, дело в какой-то бабе, и, несомненно, баба эта появилась во время или сразу после командировки. Но Юленька тактично молчала и наблюдала за мужчиной. Только в её обращении появилась какая-то ласковая нотка, будто она находится рядом с тяжело больным человеком, достойным жалости и всяческого внимания. Но и как в деле с настоящим больным, нотка эта только вредила самочувствию «больного». В промежутке между допросами Палашов заглянул к ней и спросил:
— Юлька, сделаешь мне перевязку? Неохота тащиться в больницу.
— А что за рана?
— Да так, пустяковая, рвано-резаная. Только сгоняй, пожалуйста, в аптеку за мазью и бинтом.
Он положил на стол ей деньги, сопровождаемый умным внимательным взглядом.
— Через десять минут, — сказала она и уткнулась в бумаги.
Через полчаса из кабинета Палашова раздавались странные звуки: это были его протяжные «о-о-о» и «у-у-у» и весёлый сердечный хохот Юльки. Лашин, привлечённый шумом, отправился на позывные и распахнул дверь в кабинет.
— Что у вас здесь происходит?
