Дениска с малых лет был крупным ребёнком и смотрелся старше своего возраста. Вот только глуповато-детское выражение его лица сохранялось и тогда, когда плечи в развороте стали шире детской кроватки.
Родители сдували пылинки с пышущего здоровьем малыша-крепыша. Он получал всё необходимое и — сверх того.
Позже он привык сам брать то, что ему по нраву. С отказом он сталкивался крайне редко, но и его научился обходить или преодолевать. Окружающих напрягала, а зачастую и пугала его физическая мощь, доставшаяся ему даром и бывшая как нечто само собой разумеющееся. Ему почти не приходилось выпускать дремлющую силу наружу, потому что люди чувствовали её на животном уровне, подчинялись и дремлющей.
Младенцы отчего-то начинали плакать, стоило им завидеть Дениса. Девчонкам-ровесницам он казался глуповатым, а для девочек помладше был завидной партией. Мальчикам любого возраста приходилось считаться с его мнением, другое дело, что у него могло вовсе не быть никакого мнения. Ну а взрослые мужчины видели в нём нечто подобное неуклюжему щенку крупнопородной собаки. Дури намного больше, чем настоящего умения силу применить.
Денис не отличался проворностью, а был парнем с ленцой, поэтому дела сторонились его не хуже людей. Все его родственники оказались им недовольны, но ничего не могли с этим поделать.
Дашка — девчонка-сорвиголова, похожая больше на ребёнка, до того маленькая и хрупкая, поначалу ему очень нравилась. Рядом с ней он казался сам себе настолько огромным и сильным, хотя она не из робкого десятка и спортивного телосложения. Но потом их отношения сами по себе сдулись, ведь девчонка бойкая, а он неповоротливый. Её чрезмерная активность его утомила, и он начал замечать, что всё больше присматривается к Женьке Петровой, напоминающей и по характеру, и по внешности лоснящуюся гусыню, на фоне которой Дашка смотрелась воробьишкой.
Бежали, летели, пыхтели совершенно суматошные дни. Встречался Палашов с маленькой и зябкой Дашей Журавлёвой, которая раскаивалась в своём глупом тогда поведении, ведь не думала о страшных таких последствиях. Валечка Белова плакала, вспоминая ту ночь, жалела чистосердечно, готовилась в жёны Ваське Леонову — молоденькая зарёванная глупышка. Женя Петрова, как и Пашка Круглов, как будто не поняла ещё, что Вани, этого такого странного, обособленного Вани Себрова больше нет.
Пришла по почте характеристика Вани из школы. Парнишка представал в ней учеником старательным, был на хорошем счету, вполне ладил и с учителями, и с учениками.
В других делах тоже были подвижки. Нашёлся свидетель, который видел, как Зойка спрыснула чем-то подозрительным вещи, выставленные на продажу Нинкой.
Евгения Фёдоровича пытались подкупить, чтобы не дать хода делу о разделе фирмы. Он пригрозил законом о даче взятки должностному лицу и посоветовал потратить эти деньги на адвоката или на урегулирование отношений с бывшим партнёром.
Со столкнутым с лестницы по-пьяни мужиком всё было ясно. Следователь готовил дело к передаче в суд.
На фоне этой кропотливой бумагомарательной работы гложущая сосущая болотная топь разрасталась в его душе. Ночами он был особенно одинок и травил себя, и одновременно утешал, воображая Милу.
Потом грянуло 11 сентября, и глаза всех, в том числе и венёвцев, приклеились к телевизорам. Жаль, гибель Помпей не удалось заснять, зрелище было грандиозное. Лашин притащил из дома на работу телевизор, и все, у кого выдавалась свободная минута или перекус, торопились ещё раз взглянуть, как рушатся гигантские башни-близнецы, как молчат сотовые телефоны под обломками. А у них в Венёве ещё напрочь отсутствует сотовая связь, и никакой роуминг не поможет.
Все в отделе представляли себе, как американские спецслужбы шмонают и прессуют сейчас всех «подозреваемых» за то, что не смогли выполнить свою работу. Или смогли, — кто знает?
— Хорошо, что мы не в Нью-Йорке, — изрёк Кир и тут же добавил: — И не в Москве.
— Да, серой массой оставаться всегда легче, — обронил Палашов.
— Это что сейчас было? Усмешка? Молчи лучше, серая масса. Тебя за серость в бочину пырнули, считаешь?
— Был серым, а с тех пор, как пырнули, сияю, не переставая. Так они же сами себя выдали. Если бы не это, я бы ещё долго с этим делом копался. А так я рожу запомнил, а это и была ниточка, за которую надо было потянуть. Ему бы не в бочину колоть, а куда-нибудь в местечко посерьёзнее. Но я думаю, если бы я помер, ты бы с ними разобрался не хуже меня. Всех следаков на свете не перебьёшь.
Бургасов только усмехнулся.
— Слушай, Кир, возьми себе это дело по избиению ребёнка, а то я боюсь не сдержаться и изувечить этих уродов-родителей во время одного из допросов.
— Козёл ты, Палашов! Ты о своём сердце печёшься, а моё, значит, в расход?
