— Нравится мне твой подход. Я позвоню тебе из Москвы, как только устроюсь. Ты будешь знать мой номер телефона. Сгоняй, пожалуйста, в деревню и передай его женщине. Я бы мог письмом отправить, но оно придёт только через месяц. Целый месяц! Что угодно может случиться! У неё всегда под рукой должен быть мой номер.
— Ладно. Только найду брешь в графике.
— Добро. Спасибо тебе.
— Брось!
— Узнай ещё для меня, какой приговор вынесет суд Глухову, Певунову и Рысеву.
— Это, пожалуй, проще даже, чем ехать специально в деревню. Хорошо.
Прикончив графин разгорячившего их напитка, селёдочку и огурчики, мужчины незамедлительно нырнули в рукава пальто и куртки. Затягивать прощание им не хотелось, поэтому они крепко сцепились в рукопожатии и, как обычно, толкнулись плечами.
— Береги себя, брат, — сказал на прощание Палашов.
— Держись! И во всём тебе удачи! — ответил Бургасов.
Палашов снёс заранее приготовленный мешок с картошкой на второй этаж и поставил возле двери в квартиру соседки бабы Лиды. Поднялся назад к себе и забрал упаковку молока. Старался не шуметь, но не успел воспользоваться звонком, как дверь сама распахнулась и на пороге возникла бабуля в цветастом фланелевом халате и с неизменным белым платочком на голове.
— Женька, соколик мой, чтой-то ты тут затеваешь?
И, внимательно окинув взглядом мешок с коробкой, воскликнула:
— Неужто прощаться пришёл?
— Здравствуй, родненькая моя! — Палашов даже засмущался такой проницательности. — Вот скажи на милость, откуда вы, обыкновенные старушенции, всегда всё знаете?
— Да всё ж очень просто. Ты кто у нас? Следователь, да? Ну так вот, а я прокурор. А что это значит? Означает это, что я вечно свой любопытный нос в чужие дела сую.
Палашов засмеялся и махнул рукой.
— Ладно, бабуль. Дай-ка я к тебе зайду на минутку.
Старушка посторонилась, пропуская в жилище соседа с дарами.
— Решил меня, грешную, осчастливить напоследок? — спросила она, глядя на широкую спину в сером джемпере, как ловко та согнулась и тут же разогнулась, пока Женя поднимал мешок, чтобы внести его в квартиру.
— Вроде того. Плеснёшь чайку вместо «спасибо»?
— А! Щас-щас! — Баба Лида пошмыгала глубокими тёплыми тапками на кухню. — Ты только дверь за собой притвори.
— Не бойся, пока я с тобой, никто ничего не стащит. Скажи мне только, где эти богатства тебе поставить, чтобы удобнее было, — пошумел мужчина в спину удаляющейся бабульке.
— Да картошку там в коридоре становь в сторонку, а молоко сюда давай тащи.
Баба Лида в отличие от многих других старушек на заварку не скупилась, пусть чай и пила «Индийский», десятилетиями проверенный. Стол стоял у неё под голубой скатёрочкой, на нём — две небольшие фарфоровые чашечки, нарядные, в блюдечках, а в серединке — старинная диковинная вазочка с вареньем. На плите гудел голубой эмалированный чайник с красными маками.
— Ты руки сполосни и садись давай, — командовала бабулька, указывая на старинный деревянный венский стул с закруглённой спинкой, любовно огибающей сидящего.
Палашов показал образцовую исполнительность и, усевшись перед бабой Лидой, уставился на неё.
— Ну, а теперь, прокурор мой доморощенный, рассказывай, как ты меня вычислила.
— С мешком я тебя услыхала и увидела в глазок. — Она не спеша разлила заварку по чашкам узловатыми непослушными руками. — Помнишь, я тебе толковала уже, какая слышимость здесь у нас. А насчёт прощанья… Ты со своей голубкой распрощался. Песни грустные начал петь. Душа моя о тебе заболела. А недавно не спалось мне долго. Слышу, что-то у тебя грохнулось. Потом телефон изрядно попиликал — то ли тебе никак не отвечали, то ли ты номер набрать не мог. И голос у тебя странный был, словно перебрал ты… Поняла, что дело серьёзное, раз уж до того дошло.
Палашов потёр лоб. Неужели баба Лида теперь во всех подробностях знает, какая незадача произошла в его жизни?
— Баб Лид, умоляю, заверь меня, что ты слов не разобрала.
— Та-ак, маленько слыхала только. Люся тебе какая-то понадобилась. Да. И девчонка какая-то в положении. Талантливая девка.
Женька предательски покраснел, что редко с ним случалось.
— Да, бабуль, моя любимая — эта девчонка. Это из-за неё мы с Любой расстались.
— И это из-за неё ты теперь в Москву уезжаешь. Бросаешь Венёв, значит. Небось, навсегда.
— Да загляну как-нибудь, думаю. И не раз.
— Я за тебя молиться буду. Пусть у тебя, соколик ты мой, всё будет хорошо. И даже лучше. Уж кто-кто, а ты заслужил. И пусть тебя, что ли, ничего здесь не держит. И годы ты здесь просадил не самые худшие, но там, там теперь твой камелёк.
— Камелёк, — задумчиво повторил Евгений. — Слово какое пыльное… Сколько у тебя, бабуль, этих словечек припасено?
Чайник забулькал, напоминая о себе. Мужчина встал для того, чтобы долить в чашечки кипятка. Вернул чайник на место, снова подсел к бабуле.
— Кавой-то мне подселят теперь вместо тебя? Мыслится мне, вряд ли такой же славный будет малый.
