Он просто души не чаял в Волохове, любил и уважал его, как родного отца. Тем более что родного отца Махоньков и не помнил, умер его отец в начале двадцатых годов. Махоньков был вообще против такого решения, даже подошел к начальнику курсов, пытался объяснить, что первым номером должен быть Волохов и вообще Волохова надо ставить командиром, за что схлопотал два наряда вне очереди. За что? За то, что «шибко умный».
Командир роты, куда оба попали после кратких курсов переподготовки, принял их холодно.
— Окруженцы, топайте во второй взвод к лейтенанту Григорьянцу.
Там их встретили весело, командир взвода показал их огневую позицию в хорошо отрытой траншее и накормил ужином.
— Нам истребители танков во как нужны, — полоснув ребром себе по горлу, сказал лейтенант, улыбнувшись белоснежной улыбкой из-под черных усов. Его слегка выпуклые карие глаза светились искренней радостью и гостеприимством.
— С таким командиром воевать можно, — заключил Волохов, выходя из блиндажа и обращаясь к Махонькову. Тот согласно кивнул.
Было холодно, ветер катал чертополох по присыпанному снегом полю, в темноте ночи было непонятно, где фронт, а где тыл. Везде темно и везде тихо. Волохов постоял в траншее, докуривая в рукав самокрутку.
«Сколько еще этой тишине быть?» — думалось ему.
Уже отвык от тишины, не спится, если тихо. Он прошел по траншее, дошел до часового, тот не спал.
— Чё шатаесси?
— Не спится.
— Дак постой за меня, а я посплю.
— Ты на посту, вот и стой, а не болтай! — почему-то обозлился на часового Волохов.
Он постоял еще немного, подышал морозным воздухом и спустился в землянку. Свет от самодельной лампы, сделанной из малокалиберной снарядной гильзы, слабо освещал помещение, набитое людьми до отказа. Спали везде, где только можно было притулиться. Волохов присел у входа в землянку, кусок плащ-палатки, что был вместо двери, трепыхало ветром. Запахнувшись в шинель, Иван закрыл глаза и сразу уснул. Этому он приучил себя еще в лагерях. Там, как и на фронте, ценилась каждая минута сна, а тепло там стоило жизни. Не просохли портянки, сброшенные кем-то с сушилки, и на следующий день ты отморозил ноги, а еще через неделю — покойник. Здесь было не лучше, только смерть от отморожения пока никому не грозила, морозы еще не пришли, зато от простуды страдали многие. Махоньков, увидев, где уснул Волохов, осторожно укрыл его своей шинелью и вернулся на свое место, там надышали, там было тепло. А Ивану снился сон, будто он идет по свежескошенной траве, а у стожка стоит девушка. Она улыбается и протягивает ему косу со словами: «Ты что остановился, смотри, сколько еще травы, на, коси еще».
Иван берет косу и видит, что глаза у девушки разного цвета и это не просто девушка, а медсестра, та, еще та медсестра, и она, улыбаясь, протягивает к нему руки и говорит: «Я так скучаю по тебе, Иван…»
Утро пришло с грохотом артналета, немецкие пушки били откуда-то издали, их огонь корректировала «рама», самолет-разведчик, который спокойно кружил над нашим передним краем. Снаряды сначала ложились с недолетом, а потом плотно накрыли позиции, выворотив наизнанку несколько землянок и блиндажей.
«К бою!» — услышал команду Волохов, пережидавший артналет на дне траншеи, крепко присыпанный землей от рванувшего рядом снаряда. В голове бухало и свистело от контузии, но он команду услышал и стал выбираться. Махоньков выскочил из землянки и помог Волохову, они побежали к своему окопу. По полю, в утреннем морозном тумане, к ним, неправдоподобно медленно, ползли немецкие танки.
— Патрон! — услышал Волохов.
— Есть патрон, — автоматически ответил он, подавая бронебойно-зажигательный патрон.
Махоньков выстрелил, он даже видел, как голубым огоньком сверкнуло по броне танка, но танк продолжал двигаться.
Еще выстрел, еще, но железный зверь, рыча и выбрасывая раз за разом черный выхлоп, полз вперед, срывая траками с земли нетронутый снег.
— Бей по гусенке! — крикнул Волохов.
Махоньков выстрелил, танк споткнулся и, потеряв одну гусеницу, развернулся, подставив борт. Махоньков выстрелил, и через мгновение клубы дыма вырвались из смотровой щели танка.
— Есть сволочь, горит! — заорал Махоньков.
— Смотри левее.
— Вижу!
— Бей его!
Махоньков стрелял и стрелял. Еще один танк задымил и затих перед самыми окопами. Но на этом все для них и закончилось. Мина разорвалась сзади, изрешетив осколками обоих. В кровавом тумане полузабытья, куда он провалился, Волохов едва понимал, что его кто-то тащит. Он слышал стрельбу и разрывы, набившимся за шиворот снегом жгло шею, он видел, как, отстреливаясь из пистолета, ротный, волоча ногу, отползал по снегу, стреляя в бронированную громаду, которая шла на него, лязгая гусеницами, неотвратимо и страшно, потом он перестал себя чувствовать. Волохов не знал, что бой шел не больше часа. Очнулся он в блиндаже. Санитары снимали с него гимнастерку, вернее, то, что от нее осталось.
— Извини, браток, пришлось резать. Вся спина в дырах. Ты это, держись, раны-то неглубокие, заштопают, — говорил тихо пожилой санитар.
