Для меня тоже оказался большой новостью тот факт, что Лиза жила в ФРГ, но, несмотря на это, я понял, что кому-то не понравилась моя переписка с девушкой-немкой, проживающей в Западной Германии, которой я могу сообщить секретные сведения, например, с помощью какого-нибудь особого шифра через распространяемую легально в ФРГ газету “Junge Welt”, в которой напечатан мой рассказ. И этот кто-то решил на всякий случай прихлопнуть нашу переписку. Я думаю, и, пожалуй, это на самом деле так, что этот вежливый запрет на мою переписку с немецкой девушкой – есть еще самая безобидная кара, а ведь все могло бы быть иначе и значительно хуже и трагичнее.
За десять лет переписки, с 1946 и по 1956 год, я написал Лизе не менее полсотни писем, а она мне и того больше, но сохранилось только 17 ее писем и несколько фотокарточек, которые я храню как зеницу ока. Последнее прощальное письмо Лизы было соткано из одних только чувств и эмоций. В нем не было ни одного бита информации о ее семье, братьях и сестрах, о жизни ее родного села. Жгучая тоска, горячая любовь, бессилие перед жестокой судьбой, неотвратимость происходящих событий – все это смешалось в ее сумбурных фразах и строках. Письмо это не сохранилось, но я помню его буквально слово в слово и привожу сейчас небольшую из него выдержку:
"…
Скажите, кого не тронут и не взволнуют эти слова, идущие из самой глубины души, несущие в себе всю гамму человеческих чувств, любви и мучительной боли за потерю самого дорого, что мы имели и чем мы жили все эти годы? Между нею и мной разверзлась огромная непреодолимая пропасть, и мы оба поняли, что все наши мечты и надежды рухнули, и никто и ничто нас больше не спасет, и никто и ничто нам больше не поможет. Я долго стоял на Главпочтамте у окна “До востребования” и не в силах был сделать первый шаг своего вынужденного предательства.
За свою долгую жизнь я был дважды женат и, несмотря на пожелание Лизы, так и не нашел своего счастья в семейной жизни. От первой жены я ушел сам с небольшим чемоданчиком в руках и объявился в Красноярске. Вторая жена сама выставила меня из семьи без моего согласия. С 1972 года я живу один в однокомнатной квартире-хрущевке, как старый медведь в берлоге. Мои дети, а их трое, кажется, уважают и любят меня, но согреть мое отрешенное, зачерствевшее сердце уже не может никто. Я возобновил сотрудничество с немецкой газетой “Junge Welt", написал и напечатал в ней много статей из богатой на события жизни нашего края и Сибири вообще. Тайно я надеялся, что может быть, Лиза однажды наткнется на мои заметки и как-нибудь даст о себе знать. Но, увы! Этого не произошло. Несколько лет я переписывался с заместителем бургомистра Хейероде Теодором Юнкер. Он аккуратно писал мне большие письма о жизни и событиях в селе, прислал мне план Хейероде и книгу по ее истории, которая оказалась для меня очень ценной. Местный школьный учитель русского языка Инго Шадеберг писал мне письма по-русски. Он-то и сообщил мне, что в школе имени Гете работает учительницей дочь Анны Хольбайн Инга, та самая, с которой я играл, когда она была еще маленькой девочкой. Через Шадеберга она сообщила, что ее мать Анна умерла еще в 1974 году и прислала мне фотографию себя и матери Анны, снятую в 1945 году, когда я еще был в Хейероде и которая помещена в этой книге в начале главы 1.
Но никто из моих почтовых корреспондентов, как сговорились, ни одним словом не обмолвился о судьбе Лизы или ее родственников, о чем я так страстно хотел знать. Писать напрямую в семью Вальдхельм я не решался, считая, что Лиза давно замужем и мое неожиданное воскрешение из прошлого не принесет ей ничего, кроме лишних неприятностей. А этого я допустить не мог. Я был также уверен, что и она по той же самой причине не хотела вмешиваться в мою личную жизнь, так же считала, что я живу в благополучной семье. Так или иначе, с обеих сторон не было попыток найти друг друга.
