— Днем я объезжал огневые своей батареи, драил взводных, для порядку иногда и солдат. Стращал их передовой. Они этого очень боялись. Вечером отправлялся в деревню навестить свою милаху. Две подводы дров послал ей. Солдаты все распилили и раскололи. Сена два воза отправил туда. Травы нынче высокие удались. Мы своим лошадям на всю зиму заготовку сделали. Однажды днем, когда я отдыхал на батарее, к моей милахе явился новый кавалер. Приезжаю вечером, ослабил под седлом подпруги поставил коня в сарай, бросил сани, я был тогда один. Захожу в избу. Смотрю. У нее за столок сидит новый хахоль. При тусклом свете лампы я не разглядел его. Да и чего там смотреть. Схватил его за шиворот, он сидел спиной ко мне, и поволок к двери. Мои солдаты ей, стерве на всю зиму дров накололи, а этот на готовое уже тут как тут. Думаю, главное теперь не дать ему опомниться. Лучше сразу под зад сапогом, чтоб отвадить. Чтоб дорогу забыл. Я боевой офицер, а этот видать тыловая шкура. Вот думаю тыловая гнида из пархатых снабженцев. На столе печение, сахар разложил. Моя краля ему на сале чего-то жарит, дровишки жгет мои. Фляга на столе и два стакана. Она к столу, а он ее по бедрам руками шарит. у дверей я его сгреб в охапку, дотащил до крыльца и сапогом сзади между ног врезал, да так, что он полетел как кошка, когда ее подденешь ногой со зла.
Стою на крыльце смотрю. Вот думаю. Поднимется на ноги, мой паря рыкнет на него для страха и побежит шелудивый пес, поджав под себя хвост. Смотрю оправился, оторвался от земли, встал на коленки и повернул в мою сторону свое мурло. И что же я вижу? Наш зам Шарабан стоит на четвереньках. Стоит он в постыдной позе и жалобно смотрит на меня. Он наверно думал что я более важная персона. Уж очень бесцеремонно с ним обошлись здесь. Он никак не ожидал что его сгребут и вышвырнут из избы. Когда я вошел в избу, вижу сидит спиной сытенький, значит при складе ворочает. Когда я его сгреб тут уж не спрашивал про звание и должность. Я смотрел на него с крыльца как он побитый с трудом поднялся на ноги и придерживая разбитый зад поплелся в темноту. Только сейчас я заметил что в кустах его поджидал солдат с двумя оседланными лошадьми. Узнал он меня в темноте или нет. Но запомнил кажись хорошо. Вот и все мое преступление. Когда я вернулся в избу, хозяйка жалобно причитала. Она всхлипывала, оправдывалась, что он только приставал к ней. Я сел, сгоряча за стол, внутри у меня все клокотало, выхлестал из фляги спиртное, закусил и со злостью хлопнув дверью ушел. С того дня в моей службе начались неприятности. Командир дивизиона стал на меня смотреть как на враге, хотя мы были земляки.
— А ты откуда лейтенант?
— Наш, паря?
— Нет, я не ваш! Я москвич!
— Да! Ты чужак в нашей дивизии!
— Я понимал молчаливый сговор и не сдавал позиции. Вскоре батарею перевели в другое место. Меня строго предупредили на счёт самовольных отлучек, я даже расписался в приказе по этому поводу. Но потом взбеленился и как-то ночью решил проведать свою зазнобу. Просто меня подмывало не ходит ли туда Шарабан. Как и следовало ожидать, под деревней мне устроили засаду. Арестовали, лошадь отобрали и отправили пешком под конвоем. Потом начались допросы. Дело мое передали следователю. От должности отстранили. Дело готовили передать в трибунал. Я стал просить перевода в другую часть. Сказал, что я согласен на любую должность. Мне объявили. По решению командования за моральное разложение и самовольные отлучки меня направляют на исправление в пехоту. Артиллеристу было лет двадцать семь. Они были с Петей почти одногодки. Старший лейтенант был маленького роста, широк и плотноват. Имел подвижное смуглое лицо и длинные руки. Внешне он был больше похож на деревенского гармониста, чем на офицера с военной выправкой. Его фуражка была похожа на заломанный деревенский картуз. Козырек, аляписто сшитой дивизионным портным фуражки торчал загибаясь лопатой вверх. Из под этого бесформенного картуза торчал наружу клок завитых волос. Парикмахеры в ротах не водились, а он явился не бритый и не чесаный, не побрызганный одеколоном. Не было у него и выправки. Поясной ремень висел на животе как хомут на деревенской лошади. Ходил он вразвалку, растопырив ноги. Со стороны казалось, что он с трудом передвигает их, но во всем теле его чувствовалась мужицкая сила. Он кончил рассказывать и совсем замолчал. Я не стал ковырять его своими вопросами. Все что я узнал от него, во мне не пробудило ни понимания, ни сочувствия. Я сидел на нарах и перебирал в уме, в какой взвод его послать.
— Ты как? Сразу в окопы? Или посидишь денек, другой здесь у меня? У тебя о передовой ложное представление. С тыловыми замашками и вредными привычками придется кончать. Ваш брат тыловики народ избалованный. Солдат за людей не считают. Подавай мне то и другое! Постель с периной! Да баб для баловства!
— Личного повара наверно имел! Еврея парикмахера, для себя содержал! — Он тебе анекдотик во время бритья, а потом попылит одеколончиком на лицо и на волосы.
— У нас этого баловства не бывает!
