Я не настаиваю. Я знаю его склад души, характер и привычки. Сигарета погасла и он лежит, подложив руки под голову. Это мы с ним обсуждаем задачу и обобщаем данные о немецкой обороне. Он молчит. А мы вроде как бы мысленно обсуждаем план поиска на завтра.
– Говоришь, траншея по самому краю оврага идет?
– Идет!
– Немцы ночью ходят по траншее?
– Движения ночью нет!
– Ты хочешь сказать, что немцев в траншее не видно? Может, вообще их там нет?
– Есть! Вроде стреляют!
– Стрелять могут и из глубины обороны! И не везде, не по всей траншее сидят? У них солдат не хватает. Как ты думаешь?
– Тоже, так думаю!
– Траншею им рыли заранее саперные части. Рубеж заняли, а солдат на всю траншею могло и не хватить. У тебя возражения есть?
– Нету!
– Ты спишь, что ль? Или не желаешь говорить?
– Нет, я так!
– Ты будешь молчать! А я буду язык трепать?
– Я думаю капитан! А ты давай говори!
– Я тоже думаю, и хотел бы твое мнение знать. А то, что я не скажу? ты в ответ
– Ну! Да! Конечно! И вроде так!
– Если у немцев солдат не хватает, они могут заминировать часть траншеи. Ты с ребятами сунешься туда и попадешь на мины.
– Это так! – позевывая, отвечает Рязанцев.
Я встаю из-за стола. Моему терпению больше нет пределу. Я выхожу в проход блиндажа и велю часовому позвать мне старшину Тимофеича.
– Скажи ему, что по срочному делу!
Федя по-прежнему лежит на нарах и смотрит в потолок. Я понимаю, у него сейчас на душе тревога и сомнения. Он знает, что ему завтра предстоит идти в немецкую траншею. А это дело не простое! Я знаю по себе. Иногда нападает такая тоска, что от нее некуда деться и не хочется разговаривать.
По его ответам я чувствую, что у него именно такая пора.
В блиндаже появляется старшина.
– У тебя новые маскхалаты в запасе есть? – спрашиваю я.
– Есть! Товарищ гвардии капитан! С десяток абсолютно новых наберется.
– Ты вот что Тимофеич! Нужно в сан роте достать штук шесть солдатских одеял. Обшить их с двух сторон чистыми простынями. Лестницу нужно заранее подготовить. Сделаешь из жердей и кругом обмотаешь бинтами. Лестница должна быть легкой и прочной. Высота – метров пять, дня через два она должна быть готова. Изготовишь ее, под навесом у себя, ее держи. Как только нужна будет, от меня получишь команду. Одеяла завтра к вечеру доставишь сюда. Мобилизуй на эту работу новеньких. А сержанта Павлова и его напарника не трогай, они завтра вместе с нами пойдут. Все ясно?
– Можно идти? – спрашивает старшина.
Я молча киваю головой в сторону Феди и пальцами показываю, что мол, нужно полфляжки водки сюда принести.
На поясе у старшины болтается обшитая сукном немецкая фляжка. Я трогаю ее и провожу пальцем по середине ее.
– Ты бы нас с Федей покормил, что ли! Я проголодался что-то ныне!
Тимофеич понимающе кивает головой, поворачивается и выходит наружу.
Так он Феде, если тот и будет просить, не даст. У нас сейчас период подготовки к ночному поиску и водку старшина никому не выдаёт. Даже те положенные ежедневно сто грамм, он сливает и держит у себя неприкосновенным запасом. Только я один могу разрешить старшине.
Через некоторое время старшина возвращается, ставит на стол налитые котелки, кладет нарезанный хлеб, сало на закуску и стучит по краю стола своей неизменной железной кружкой.
– Извините, товарищ капитан, ничего другого готового нету!
– Я вижу, старшина у тебя спиртное на поясе во фляжке болтается.
– Да так, самая малость. Валеев спрятал, а я в телеге нашел.
Я подмаргиваю старшине и киваю головой в сторону Феди.
– Федя слазь! Хватит валяться! Тимофеич опохмелиться маленько нашел.
– Слазь! Тебе душу поправить надо для пользы дела.
Федя охает, вздыхает, поднимает голову, переваливается через борт, (нары у немцев с небольшим бортом, чтобы на пол не падала солома) спускает ноги на пол и нехотя подходит к столу. На лице у него страдание и невыносимая мука. Старшина наливает полкружки, я двигаю ее к краю стола, он смотрит на нее, как змей на лягушку.
– Давай не задерживай!
Он как бы нехотя протягивает к кружке руку и запрокинув голову одним глотком опрокидывает ее. Вздохнув облегченно и привалившись к стене, он запивает из котелка, который на столе с водой стоит. Потом берет кусок хлеба и сала, держит его в руке и посматривает на меня. Я киваю головой Тимофеичу и тот наливает Феди еще порцию. После этого мы с Тимофеичем выпиваем и оставляем Рязанцеву на третий глоток. У Феди глаза глядят веселей, но он делает вид, что стесняется.
– Давай, давай, дохлебывай! Нам со старшиной и по разу хватит!
– Ну что? На душе стало веселей? Может теперь, по делу поговорим? А то у тебя на сухую разговор никак не клеился!
– Щас покурю! И обо всем поговорим!
Феди легче жить. Глядишь, перебросится словцом со старшиной. Тот тайком нальет ему полкружки. Выплеснет Федя водку в себя, и завалится на нары спать до утра. А я не мог, вот так, легко очистить свою душу от обид и всякой скверны. Всякие тяжелые мысли даже после выпивки не покидали меня.
