Ответа не последовало. К вечеру, после короткого мощного обстрела, немцы прекратили стрельбу и отправились на ужин. День для немцев был не легкий. Еще бы, после такого напряженного дня стволам орудии нужно дать остыть. Солдатам положен отдых. В лесу, тем временем, в спешном порядке готовили новую роту. Ее пополнили солдатами с поджившими ранами, почистили санроту, и сотня серых, замшелых, потертых шинелей, потолкавшись в лесу, тронулась на высоту. Ее повел младший лейтенант, только что прибывший из тыла с офицерских курсов. На фронте он раньше не был. Мало что понимал в войне и поэтому держался спокойно и пошел на высоту уверенно. Когда последние залпы артиллерии стихли на высоте, я вылез из воронки и перебежал в пулеметную ячейку Парамошкина.
— Как немцы? — спросил я его.
— Все тихо, товарищ лейтенант!
— Это хорошо!
Я крикнул ординарца, который с политруком Соковым сидел в щели на двоих и велел ему привести связного для отправки в тыл.
— Пойдешь в полк! — сказал я связному. — Доложишь, что рота держит оборону, потерь в роте нет. Немец пока не атакует. В стрелковых ротах большие потери. Пусть мне дадут телефонную связь. Найди нашего старшину. Пусть берет хлеб и кормежку. С ним и вернешься назад. Все понял?
— Ясно, товарищ лейтенант!
— Ну давай, вали!
Вскоре в пулеметную роту дали связь. Телефонист устроился в воронке около трупа. Я ушел проверять пулеметы. Я переходил от одного пулемета к другому, говорил с солдатами, с кем шутил, на кого рычал и одергивал, и солдаты не обижались. Солдаты знали, что это за дело, и что я рычу без злобы. Я осмотрел все пулеметы и предупредил солдат.
— Из пулеметов не стрелять! Себя не обнаруживать! Если немцы пойдут в атаку, начнет Парамошкин! После него начнете вести огонь!
Вернувшись назад, я увидел своего политрука. Он сидел на краю своего окопа.
— Где ты пропадал?
— Я здесь в щели с ординарцем сидел! Как там у ребят на точках?
— Раненых нет! Все живы здоровы!
— А где будет наше КП?
— Какое КП?
— Ну, где будем строить землянку! Я видел вон там у сарая готовые бревна.
— Ты толкуешь дело! Только за одну ночь нам ее не осилить. Так что наберись пока терпения, пару дней придется посидеть в открытой щели. Сегодня же под землянку начнем копать котлован. Вон там, в воронке, где сидит телефонист. Вот ты этим делом и займись! Пусть труп уберут! А то он завтра на солнце пустит дух! И вот еще что! Я пойду к пулеметчикам на правый фланг, пусть мне сначала отроют щель!
— Где рыть?
— Вон там, около пулеметного окопа Парамошкина. Будут звонить из полка, скажи потерь нет. Где мы сидим, по телефону не рассказывай. Разговаривай потише. Немцы могут рядом быть, во ржи. Я скоро вернусь. Да, передай старшине: пусть в роту доставит воды. Вода нужна для пулеметов и для людей. День будет жаркий. Видел, сегодня как пекло. Только что проверял пулеметы во взводе старшего лейтенанта, из кожухов вылили воду. Спрашиваю его: «Почему в пулеметах нет воды? Как будешь стрелять? Если кожуха пустые». Молчит. Спрашиваю Балашова. Он вроде толковый и серьезный парень: «Как получилось, Балашов, что оба пулемета без воды остались?» «Командир взвода заболел! — отвечает. — Просил пить. Вот мы ему и слили». Вот такие дела, политрук!
Я хотел уже встать и уйти, но политрук забеспокоился, засуетился, огляделся по сторонам, подвинулся ко мне и осипшим голосом сказал:
— Я хочу тебе кое что сказать. Дело серьезное!
Петя достал кисет. Свернув цигарку, спустился в окоп, чиркнул спичкой, прикурил, вылез наверх и, держа папироску в рукаве, добавил:
— Он подцепил заразную болезнь!
— Какую-какую? — я снял пилотку, разгладил волосы и посмотрел на него. — Говори, я слушаю!
— Помнишь, — начал он вполголоса, — там, на последнем месте обороны, где мы недели две стояли под дождем. Ну, где я ночью уходил проверять посты.
— Ну и что?
— Так вот! Никакого указания политотдела не было. Мы со старшим лейтенантом просто ходили к бабам.
— К каким бабам? Если до ближайшей деревни в тыл не меньше десяти верст. Пешком не обернешься. Ночи сейчас короткие.
— Да нет! Мы в деревню не ходили.
— А куда же вы ходили?
