Что я? Старший лейтенант! В дивизии меня в лицо мало кто знает. Другое дело — майор Малечкин! Мое дело — пахать на передовой. Сидеть с солдатами в окопах. На мое место любителя не найдешь. Мою карьеру капитан не может подпортить. А вот комбату Малечкину он может сильно навредить.
Выйди из строя сейчас один из командиров полков — Малечкин первая фигура принять полк вместо убывшего. Капитан Каверин числился при штабе дивизии, но был все время при Квашнине и скрывал, что сам метит на полк. Молодой, но из ранних! Квашнин и он сам при этом считали, что он исключительно одарен и способен. Вот почему он решил с первой встречи осадить нашего майора и поставить на место. Споткнись сейчас Малечкин на пустяковом деле, и никакой правдой не докажешь, что ты не верблюд. Стоит одному-другому шепнуть на счет майора, и, считай, у нашего Малечкина пути и дороги на полк отрезаны.
Если от него отвернется штабная братия, если он потеряет друзей и благожелателей, считай, что его песенка в этой дивизии спета. Шепнут кому нужно, что он не благонадежен и морально неустойчив и останется с клеймом неудачника.
Квашнин, вероятно, заметил, что капитан говорит не дело. Он видел, что Каверин пытается поддеть майора. Квашнин метнул на него быстрый взгляд и Каверин, недовольный этим взглядом, сделал дурацкую физиономию и надул вытянутые губы.
Пулеметчики всегда от стрелков отличались внешне. Это были рослые, крепкие и выносливые солдаты. Среди них были и отощавшие, но, в основном, это были сильные мужики. Так что зря капитан навалился на Малечкина. Все это было напускное. Он, наверно, никогда раньше не видел настоящих солдат с передка.
Квашнин окинул взглядом стоящих на дороге солдат в потертых шинелях, грязных, небритых и угрюмых. Он покашлял, давая понять капитану, чтобы тот со своими замечаниями не лез где не надо. Так думал я. Мне почему-то так показалось. Не внешний вид в данном случае интересовал командира дивизии. Не на парад в ногу шли наши солдаты. Впереди их ждала смерть и война. Дух солдата хотел уловить командир дивизии.
Я стоял и видел перед собой на фоне белых кустов и серого мерцающего неба полковника, капитана, охранников в новых полушубках, ковровые саночки и жеребца в яблоках. Я смотрел на них и думал: «Что они знают о солдатах, о нас, о войне».
Перед ними на ветру колебались серые потертые шинели, у которых нет того ухоженного вида, как у солдат охраны, стоящих за спиной у полковника Квашнина. Они не сразу поняли, что перед ними стоят боевые настоящие солдаты, которые держат фронт своими хребтами, которые ведут войну.
В их представлении пулеметчик-солдат — это один из мордастых охранников в новом полушубке. Они рассматривали нас. А мы, упрямо из-под бровей, смотрели на них. И ждали команды поскорей уйти отсюда.
Квашнин хотел взглянуть на тех, кто пропитан гарью взрывчатки, на тех, кто получал увечья и умирал на передовой. Кто кровью своей добывал славу ему и всей его штабной и тыловой братии. Тыловые и повозочные тоже были гвардейцами. И главное было еще в том, что люди эти никогда и ничего не просили. Они не имели наград и на судьбу свою не роптали. Вот и сейчас тронутся они молча, качнутся вперед, уйдут в серую ночную мглу, и он, Квашнин, их больше никогда не увидит. Он смотрел на них, на живых, а мысленно видел их в братской могиле. Он даже и в этом ошибался. Убитые солдаты обычно валяются на снегу. Дивизия уйдет, а трупы убитых солдат поверх земли останутся лежать. Чем больше их убьет, тем значительнее будут его заслуги. Сумел же он, и заставил их без страха пойти на смерть. Наверное, думал он и о том, почему они безропотно и добровольно идут умирать за общее дело. А если подумать глубоко, солдаты воевали за народ. В живых останутся они — тыловики.[170]
Не часто приходится видеть ему боевых солдат-гвардейцев. Такие встречи бывают редко. Каждый день перед его глазами мелькают штабные, тыловые и угодливые денщики. Увидеть боевую роту — это исключительное дело. Жди, когда тебе повезет. Вот так вдруг на дороге в тылу повстречать и посмотреть на солдат с передовой. Вот он, русский солдат, стоит перед тобой усталый, голодный и молчаливо угрюмый. Стоит, молчит и ждет, пока его обложат матом. Теперь полковник увидел, какой он из себя, этот русский солдат, пропахший немецкой взрывчаткой, порезанный горячими осколками, прошитый свинцовыми пулями. Чем он живет? Что у него на уме? За что он воюет?
На войне все просто. Получил полковник сверху приказ, передал его в полк, а там его разослали
— Мать вашу так! Давай, славяне, вперед! Родина вас не забудет!
И пойдут они, сгорбившись и согнувшись под пулями и под разрывами снарядов, немца выбивать. Посмотришь на них: неказистые, зашарканные, в серых шинелях, а идут и смерти не боятся. По глазам видно, что жрать, мерзавцы, хотят, вот и прут вперед: может, трофеи достанут.
