Немецкий солдат на удивление был сообразительным парнем. Он приподнялся с земли, сел поудобнее, приставил палец к губам, давая понять, что будет молчать, как могила. Согнув ногу и приподняв ее, он показал рукой, что здесь у него рана. У него был пробит осколком носок сапога. Кровь из пробитого сапога не текла, рана, по-видимому, была небольшая. Он и не пытался снять сапог и сделать себе перевязку. Не дожидаясь моей команды, он сам поднял руки, предлагая себя обыскать. Я похлопал его по плечу, жестом показывая опустить вниз руки. Он потыкал пальцем в разорванный сапог, сморщил рожу и покачал головой. Идти сам, мол, он не может.
Показав, чтобы он обнял меня руками за шею, я легко приподнял его от земли, вытянулся во весь рост и шагнул в обратном направлении.
Он, как ребенок, обвил мне шею руками, прижавшись ко мне своей шершавой щекой. Я сделал неуверенный первый шаг, а потом, поймав равновесие, зашагал в сторону нашей траншеи.
Ординарец без слов всё понял, что мы здесь оставим офицера. Он попятился задом, посматривая в темноту ночи, в сторону оврага.
Через некоторое время он развернулся и последовал за нами. До траншеи мы дошли быстро, без остановок. При возвращении назад не требуется идти плавным гусиным шагом. Здесь не нужна большая осторожность. Здесь правило другое. Пока тебе в спину не бьют, хватай языка и мотай без оглядки назад.
Одной рукой немец придерживал свою раненую ногу, а другой держался мне за шею. Он потратил все запасы бинтов, на офицерский живот и как выяснилось, перевязать ногу ему было просто нечем.
На окрик солдата, какой мол пароль, я послал его приветливо матом. Он принял это за отзыв и вылез за бруствер, чтобы помочь нам осторожно спустить немца в траншею. Я шагнул на бруствер и мы подали немца на руки лейтенанту.
Я спрыгнул в траншею и сказал лейтенанту:
— Неси немца в свою землянку! Я следом иду! Напарник, не отставай!
— Угу!
— А раз «угу» — пошевеливайся и топай. Нам еще за офицером нужно сходить!
Я совсем забыл про немецкую фуражку, торчавшую у меня на голове. И солдатам-стрелкам показалось чудо. Их лейтенант, командир роты, нес на руках немецкого солдата, а за лейтенантом шел немецкий офицер в фуражке с серебристой кокардой, в маскхалате и руки в карманы. А сзади шел солдат-разведчик, одной рукой придерживая автомат.
— Смотри! Смотри! Один наш полковой разведчик ихнего немца и офицера прихватил!
— Этот, что на руках у нашего лейтенанта — солдат. А тот, в немецкой фуражке, не меньше капитана будет. Смотри, как нахально прёт!
Ординарец поравнялся с говорившим и стукнул ему слегка по затылку.
— Ты чего в траншее шумишь?
— Вот и договорился! — сказал кто-то ехидно.
Лейтенанта с немцем на руках при входе в землянку окружили солдаты. То, да сё! Стоят, зубы скалят. Ординарец сразу протискался вперед.
— Ну, куды навстречу лезишь? Не видишь, куды прешь? Чего варюжку разинули. Или немца никогда не видал? А ну, давай на свои места в траншею!
Солдаты, что сгрудились у землянки, попятились и повернули назад.
Ординарец вышел вперед и оттеснил их, освобождая проход.
— Зеваки криворотые! В разведку их просил, не пошли! А немца смотреть набежали! Там ещё один внизу у оврага остался. Сходили бы, принесли, тогда и пялили глаза!
Услышав, что дело может дойти до вылазки к оврагу, они поспешили вернуться в траншею на свои места. В роту, видно, успели привезти харчи и варево. Некоторые из солдат, опорожнив котелки, жевали хлеб.
— Продохнуть будет нечем! — ворчал ординарец, поравнявшись с часовым. — Теперь будут стоять и портить воздух!
Накануне, когда в роту пришло новое пополнение, солдаты где-то по дороге нашли и поделили меж собой убитую лошадь. «Свеженькая конинка! На неделю хватит!» — хвастались они.
Теперь они в кустах под обрывом по очереди варили мясо. На постах в траншее стояли, приятно позевывая и ковыряя в зубах. Когда это солдат после еды ковырял в зубах? Ковыряло начальство, начиная с полка и выше.
