Когда мы ввалились в землянку, немец сидел на нарах, около него хлопотали санитары и стоял лейтенант.
Увидев нас, немец заулыбался. А когда я спросил его:
— Ви гейтес инен?[183]
Он совсем просиял и быстро что-то залопотал по-немецки.
— Лянгзам! Нихт зо шнель![184] — сказал я ему.
— Заген зи битте кляр! Их ферсштее них аллес![185]
Разговорную и свободную немецкую речь я понимал с трудом, если не знал о чем, собственно, идёт речь. Запас немецких слов у меня был не велик. В основном я знал слова военного разговорника. А по привычке со школы с пленным я разговаривал почему-то на «Вы». Так у меня легче лепились вопросы, ответы и отдельные фразы. Немец, вероятно, думал, что я с ним подчеркнуто вежлив. Но ведь это смешно. Офицер всегда разговаривает с солдатом на «Ты».
Я велел
Отвернув резьбовую пробку,
— Наливай! — сказал я.
Ординарец вопросительно посмотрел на меня. Собственно, кому и сколько наливать?
— Грамм пятьдесят, не больше!
Ординарец медленно наклонил фляжку и тоненькая струя полилась на дно кружки. Он пальцем отметил снаружи налитый уровень и протянул мне кружку.
— Разведи водой! — сказал я коротко.
Лейтенант подал котелок с холодной водой, ординарец долил в кружку воды, показал мне пальцем новый уровень и протянул кружку. Он держал в зубах резьбовую пробку и не моргая смотрел на меня. Он, наверно, думал, что содержимое выпью я сам. Что следующая очередь за ним, за ординарцем, как только я опрокину и передам ему пустую кружку.
Я взял у него из рук кружку с разбавленным спиртом и передал ее немцу. Качнув головой в сторону немца, я велел ординарцу отрезать сала и хлеба.
— Дай ему закусить!
Ординарец был поражен. У него отвалилась челюсть и отвисла нижняя губа.
Я пояснил немцу, что в кружке шнапс, что ему нужно выпить, чтобы стало легче, и прибавились силы.
Немец взглянул во внутрь кружки, подергал плечами и посмотрел на меня.
— Дум воль![186] — сказал я.
Взвесив рукой содержимое в кружке, немец покачал головой:
— Цу Филь![187] — сказал он.
— Ничего! Давай! — сказал я по-русски. — Давай! Давай! Пей побыстрей и освобождай посуду!
— Дафай! Дафай? — переспросил он и поднес край кружки к губам.
— Давай! Шнель![188] — сказал я ему.
Пленный стал пить чисто по-немецки, маленькими глотками, как воробей каждый раз запрокидывая голову.
Все, кто находились в землянке, следили за ним. Они были поражены его умению пить водку вот так.
— Я бы не смог вот так маленькими глотками тянуть через край! — сказал санитар.
— Нашему брату давай все сразу, в один глоток! — сказал второй и громко сплюнул на землю.
Лейтенант не выдержал и тронул меня за рукав.
— Это так у немцев пить принято? Или немец такой попался?
— Они пьют помалу и цельный вечер. А мы пьем как следует и за один раз! — пояснил я. — Теперь, надеюсь, всем ясно!
Сделав последний глоток, немец оторвал кружку, раскрыл рот и замахал в него рукой.
— Руссише шнапс! — сказал он, делая глубокий вздох. — Зер штарк![189]
— Кузьма! Ты отрезал ему закусить? Он же, подлец, голоден!
Я взглянул на ординарца, стоявшего с пробкой во рту, улыбнулся, покачал головой и добавил:
— Заткни ты её наконец! Нам с тобой спиртное все равно сейчас не положено!
— Товарищ гвардии капитан! Сало на немца тратить? У меня осталось всего две порции. Вам и мне!
— Давай, доставай! Вот и отдай мою! Свою можешь оставить! — сказал я и рассмеялся. — Он стоит того, чтобы нам сала не жалеть! Мы с тобой выпивать и закусывать будем опосля, когда к старшине в землянку придем. А сейчас — реж сало и хлеб! Ну и жмот ты у меня!
Ординарец больше не сопротивлялся. Он отрезал ломоть черного хлеба, положил тоненький кусочек розового сала и, ухмыляясь, протянул немцу.
— Битте ессен![190] — пояснил ординарец, показав всем присутствующим своё знание немецкого языка.
Я потрепал его по плечу.
— Не унывай на счет сала. Мы с тобой большое дело сделали!
Ординарец улыбнулся, махнул рукой, наклонился ко мне и негромко добавил:
— Не о своем благе, о вашем желудке пекусь!
Он спрятал нож, убрал свои тряпицы, в которых были завернуты сало и хлеб, и стал завязывать мешок.
— Видал? — сказал телефонист напарнику, сидевшему у аппарата.
— Немцу водки и сала дали, а сами ни к чему не прикоснулись. Сами, небось, будут солдатскую баланду хлебать.
— Разведчики! У них свои законы и порядки!
Тем временем немец двумя пальцами снял с толстого куска хлеба сало и положил его в рот. Он от удовольствия покачал головой, двигая языком во рту, сказал:
— Шмект! Зер гут![191]
