Ванька-ротный полностью

Солдаты-окопники вышли из пекла, выглядели усталыми, измотанными и почерневшими. Лица землистого цвета осунулись, глаза провалились, под глазами висели мешки. Даже у молодых солдат вокруг глаз и рта появились морщины и глубокие складки, в них въелась болотная грязь и гарь земли.

А эти полковые из тыловой братии, проворные и мордастые, торопливо приехавшие — деловито слезали с передков и телег, шарили вокруг глазами, где бы им поудобней на ночь устроиться, махали руками и галдели, как на базаре.

Окопники в город вошли молча. |Они в боях на подступах к городу надорвались, выдохлись и обессилили.| Они вышли на площадь, сели вдоль забора |и закрыли глаза. На лицах у них была тревога и смертельная тоска.|

А эти тыловые, |шустрые и| проворные, распаленные быстрой ездой, |по дороге, по пыли и жаре,| снимали с себя картузы и каски, вытирали рукавами потные лбы и улыбались, они были рады.

— Наконец-то! Мать твою в дышло, до мощеной дороги добрались!

На войне, как у всех. Каждому — свое! Кому свинцовые проблески |в грудь где-то там впереди|. А кому — мощеная камушком дорога! |Хоть она уложена камушком за городом версты на две-на три.|

Через некоторое время на площади появился начальник штаба верхом на коне. Он легко спрыгнул на землю, огляделся кругом, показал рукой в сторону забора на спящих солдат и велел их поднимать.

Солдат набралось около сотни. Их отогнали |с криками| от забора, построили на дороге, разбили на две роты, назначили ротных офицеров и приказали идти. Роты двинулись вперед |на выход| из города. Начальник штаба поднялся в седло и подался к обозникам.

Обычно первые сутки длительного перехода для солдат бывают тяжелыми. Потом они разойдутся, втянутся в непрерывный ход, дорога полегчает, спины у них разогнутся.

И вот после жары на небе появились рваные облака и тучи. Дунул порывистый ветер и заморосил холодный дождь. Мощеный участок дороги быстро кончился. Дорога размякла и покрылась водой. Полковые обозы застряли. Роты остались без хлеба и мучной похлебки на несколько дней.

— Курево вышло! — жаловались солдаты. — Хоть голосом кричи!

Солдатам, им что? Им осенние дороги, лужи, грязь и распутица… Им всё по колено! Видно, пришла пора ветрам, дождям и непогоде! Солдаты-стрелки, скользя и разъезжаясь по грязи, молча заходят в лужи. Идут они, не торопятся. Угрюмо поглядывая вперед.

От деревни Холм мы свернули направо, обошли Мошну стороной. А деревня Бельково осталась где-то справа. Около Башкевичей мы перешли насыпь недостроенного пути. Мы думали, что здесь на рубеже нас остановят |и обстреляют| немцы. Но немцев и за насыпью не оказалось. Взяв общее направление на Сыро — Липки мы тихо и не торопясь подвигались вперед. Мутные лужи и грязь, серая обочина дороги медленно уходит назад.

При подходе к Самодурово нас обстреляли. Немцы здесь встали на промежуточный рубеж. Стрельбы особой не было. Так, постреляли для виду |, чтоб мы на них не особенно лезли|. Солдаты |поняли всё и| сразу залегли.

— Чего лежим? — спрашиваю я. — Может, обойдем их где, справа или слева?

— Так нет приказу! Товарищ капитан! А без приказу, кому охота лезть |живьем в могилу|!

На ночь я устроился спать в какой-то сырой канаве. Солдаты лежали чуть выше по скату, а ноги у них болтались в воде. Кой где меж торчащих кустов и травы, видны были темные согнутые спины часовых.

Я увидел ротного, лежащего на земле, подошел к нему вплотную, нагнулся, заглянул ему в лицо и спросил:

— Пулемет поставил? Как я тебе говорил!

— Какой? Станковый?

— Да, да! Тот самый станковый «Максим», который англичане в 1893 году впервые применили в Родезии. Слыхал такую песню? «Трансвальд, Трансвальд, страна моя! Ты вся горишь в огне! …»

— Всё сделано, гвардии капитан! Ложись, отдохни до утра! А то утром снова начнется!

Я постоял, посмотрел ещё раз кругом. Небо ещё больше потемнело. Ни малейшего движения кругом. Ни ветра, ни выстрелов, листва не колышется! Часовые молча посматривали на небо.

Я прилег на землю. От сырости и озноба по всему телу прошла какая-то дрожь. Но стоило мне закрыть глаза, как я тут же заснул.

Утром, не открывая глаз, я на слух уловил шуршание дождя и отдаленные выстрелы.

— Нужно вставать, — подумал я, — и разбудить ротного.

Не поднимая головы, я протянул руку, хотел его за плечо потрясти, но рука моя коснулась земли. Ротного на месте не было.

Я поднял голову и увидел его. Исхудалый и с осунувшимся лицом он стоял в воде по середине канавы, молча моргал глазами и смотрел куда-то вперед.