— Не видишь — гвардеец! Из полковой разведки! — ответил за меня пожилой санитар.
— Я хотел спросить, из какой дивизии!
— Дай человеку прийти в себя! Потом узнаешь, из какой дивизии!
Я молча залез на верхние нары, укрылся одеялом и на ноги натянул полушубок. В этой избе контуженные спали, не раздеваясь до нижнего белья. Для меня эта сырая и душная изба показалась раем. Тепло, исходившее от русской печи, разморило меня, и я вскоре заснул. Спал я долго, упорно и крепко.
Меня разбудили при свете керосиновой лампы. Сунули мне в руку миску с едой и кусок черного хлеба. Потом, когда я справился с похлебкой, мне передали железную кружку полусладкого чаю. Я поднес железную кружку к зубам и моя старая пломба заныла. Во рту стало кисло, как будто я на язык пробовал батарейку от карманного фонаря.
Теперь, в наше время, железных кружек не видно в ходу. Теперь их покрывают цветной эмалью. А тогда они были просто сделаны жестянщиком из голого железа.
На нарах, не вставая, я провалялся и проспал около трех суток. Стоит заметить, что кормили нас регулярно три раза в день. Еда была не густая, поел, и тут же снова есть охота.
Когда я первый раз поднялся на ноги, в избе находились два офицера. Один из них был дневальным и топил печку, а другой только что прибыл. Остальных санитар увел на медкомиссию.
Санитар разговаривал с нами, как с детьми-несмышленышами. Хотя и звания был всего солдатского.
— Ты опять, младший лейтенант, в процедурную нынче не ходил? Врач дознается, выпишет, загремишь ты не вовремя на передовую!
— Ладно, не продавай! Виноват! Постараюсь исправиться!
— Я вас и так покрываю! Молодые вы все! Сообразить не можете, что вам полезно, а что не выгодно! А на меня врачи косятся. Вроде, я с вами тут за одно. Нахлестались надысь самогону. До главного врача как-то дошло. Вызывают меня и говорят:
— У тебя в палате попойки! А ты ходишь и ничего не видишь! Как будто слепой! Допускаешь, так сказать, разложение!
— Виноват! Промашка вышла!
Главный, тот на меня зло посмотрел, а жена его, старший лейтенант мед службы, ехидно заметила:
— Может, он сам с ними самогон попивал?
Вы меня, старика, окончательно можете подвести! Сколько можно ваши шалости и беспутство терпеть?
— Ты, Ерофеич, русский человек, а начинаешь петь под евреев! Ребята завтра четверть самогона принесут! Заходи к вечерку, вместе и усидим!
Я слез с нар, подошел к баку с водой, погремел железной цепью, налил в кружку водицы и с жадностью выпил ее.
— Ну, вот и гвардии капитан на ноги встал! — сказал кто-то из входящих в избу.
Их сегодня Ерофеич водил к врачу на осмотр. Из десяти трое подлежали выписке.
— Ну что, братцы, с отъездом надо бы выпить? А то и пути не будет!
Старший лейтенант, командир стрелковой роты, отстегнул нагрудный карман, достал из кармана колбаской скрученные сторублевые, отсчитал несколько штук и дежурному протянул. В обязанности дежурного входило не только печку топить, расчищать снег на крыльце, а и когда на стол клались сотники, бежать в соседнюю деревню за бутылью.
У одного комиссованого на выписку денег не оказалось. Он достал из кармана трофейный портсигар, постучал им по краю стола — это значило, что любой из нас может взять его и положить деньги на стол.
Кроме убывающих те, кто остался, положили половинную долю свою. Так что при общем сборе денег дежурный прикинул, что хватит на четверть.
Дежурный взглянул на меня. Я достал и протянул ему сторублевку, но дал понять, что я пить не буду. Дежурный лейтенант понимающе кивнул головой.
Пока отъезжающие ходили на склад, пока толкались в канцелярии, получая документы и сухой паек на дорогу, дежурный с бутылью вернулся из деревни.
— Старуха ворчала! На деньги не хотела давать! А как я ей пачку сотенных показал, сразу у ведьмы глаза так и забегали. Врет, старая карга! Цену набивает!
Через некоторое время в дверях показался наш санитар Ерофеич.
— Давай-ка, дежурный, на кухню! Ужин пора получать! — сказал он, голову просунув в дверное отверстие.
Сказал и тут же исчез.
Вскоре за ужином состоялись проводы отъезжающих. А на утро, рано, трое офицеров вышли в снежную даль.
Перед самым рассветом в дверях показался наш служивый солдат Ерофеич. Он просунул голову между притолокой и дверью и прокричал:
— Дежурный, на кухню! Завтрак проспите!
Не жидкое варево из мороженой картошки и капусты, ломоть черного хлеба и тот же полусладкий чай. Питание три раза! Ничего не скажешь! Лежа на боку, жить можно. На фронте из общего солдатского котла и этого не получишь.
Еще несколько дней я провел в лежании на нарах. Время от еды до еды тянется бесконечно долго. Других забот, видимо, нет. Чего только за это время не вспомнишь и не передумаешь. Лежишь на нарах с закрытыми глазами, а перед тобой опять мелькают солдаты и война. Знакомые лица живых и убитых. Ты видишь их лица живыми. Вот они рядом стоят и идут. Во время войны погибли многие, а ты видишь тех, кто был рядом с тобой.
Лежу на нарах и слышу, кто-то внизу говорит:
— Видно, здорово капитана тряхнуло! Лежит уже вторую неделю и ни с кем ни о чем не говорит.
