Казалось, заговорил убитый, наполняя сердца живых суеверным страхом.
— Месть! — вновь прохрипел Саак. Кровавая пена выступила у него на губах.
Расталкивая толпу, к нему пробивался дрожащий от волнения и ярости старик. Он обнял Саака и повел за собой. Саак шел, тяжело и громко ступая.
— Месть! Месть! — раздались восклицания.
Внезапно сотни рук взмахнули сверкнувшими в воздухе мечами: это персидские воины начали рубить и колоть народ. Раздались вопли, люди разбегались, но персы, преследуя их по пятам, беспощадно убивали всех. Озверев, персидские воины врывались в дома жителей. Начался повальный грабеж. Другие персы, еще находившиеся в своих шатрах, выбежали и тоже кинулись в дома, чтоб не упустить своей доли добычи, из-за дележа которой началась общая свалка.
Уцелевшие жители бежали в поля и в горы, а затем потянулись к Тарону — искать защиты там, где всегда находили ее их предки…
По горным тропам они вскоре догнали всадников, которые выбрались из Зарехавана и окружающих его гор раньше и, слившись в отряды, двигались к Бзнунийскому морю. Среди этих отрядов бросался в глаза отряд Аракэла, усиленный прекрасными наездниками — уроженцами Дзмероца и Зарехавана. Не вняв уговорам, к отряду примкнул и Езрас, оказавшийся, несмотря на свой хилый вид, весьма выносливым наездником.
Аракэл направлялся в Тарон, в надежде, что там начнется народлое восстание и войска двинутся против нахараров-отступников.
Отряд пробирался через горные перевалы. Аракэл, задумавшись, ехал немного в стороне. Один лишь Погос был в прекрасном настроении и говорил громко и весело:
— Спрашивает меня жена: о чем, мол, вы совещались? Я и говорю: «Уже не крестьянин я, ухожу, прощай!» Она мне: «Опять?!» — «Я из конницы Мамиконяна! — говорю. — Жди меня, я вернусь, не всем же нам умереть!»… Оседлал коня — и…
Погос оглядел горы и с воодушевлением воскликнул:
— Что может сравниться со свободой!.. Вот это жизнь!..
— Ого-го! Ого-го! — перекликались воины, восхищенные горным воздухом, простором и свободой.
— Придется нам на этот раз сражаться? А, братец Погос? — спросил, повернув свое простодушное лицо к Погосу, тонкий я гибкий, как тростинка, юноша Сероб.
— А кто же всегда сражался, если не мы, сынок Сероб? — весело отозвался румяный воин и громко захохотал.
— Кто это спрашивает? Сероб?.. Говори же, Ованес-Карапет, объясни ему, пусть поймет! — подхватил Погос. — Выступят нахарары — мы сражаемся! Мы выступили — опять-таки мы будем сражаться! Намотай это себе на ус, Сероб, намотай хорошенько!.. Мы всегда воевали и будем воевать!.. Всегда с боем отвоевывали себе право на жизнь, с боем отвоюем его и теперь…
— Золотые у тебя уста, Погос! Золотые!.. — воскликнул краснощекий всадник.
— А ну, Ованес-Карапет, затяни песню, — попросил разошедшийся Погос.
У Ованеса-Карапета песня и так просилась на уста: звучным сильным голосом он затянул:
дружно подхватили все.
— Давай-давай дальше! — весело крикнул Погос. Ованес-Карапет, глядя своими веселыми глазами то на ясное небо, то на яркие цветы, которые росли на склонах гор, пел дальше:
Отряд дружно подхватил припев. Погос горящими глазами окинул Ованеса-Карапета и крикнул ему:
— Ну-ка, лети молнией, не то перья твои по ветру развею!..
И внезапно, точно обезумев, он отдал поводья скакуну. Все всаднкчи сделали то же. Как стрелы, сорвавшиеся с тетивы, полетели всадники; щебень и песок сыпались из-под копыт. С пронзительным, ликующим криком взяв последний поворот, отряд остановился на горном перевале. Внизу раскинулась долина. Справа вилась Арацани, местами ослепительно белая, местами отливающая красноватым цветом, местами сверкающая расплавленным золотом в лучах заходящего солнца.
Отряд медленно спустился к Агиовиту, на родину Атома Гнуни, чтоб оттуда пробраться в Тарон.
Спускались сумерки.
Прохладный ветер шелестел в травах, трепал цветы мальвы и разносил над горными тропами острый аромат мяты.
