— Марзпан не наш. У нас никого нет и ничего нет, кроме горя! О нем мы и толкуем. А марзпан марзпаном всегда останется…
Молчание стало напряженным.
— Эх! — встрепенулся Бакур. — Пора!
Он поднялся на ноги. Поднялись и воины. Поколебавшись с минуту, Бакур обратился к Аракэлу:
— Ну, Аракэл…
— Ты меня ждешь? Я не пойду, — отозвался просто и холодно Аракэл, не отводя взгляда от огня.
— Марзпан приказал.
— Уходи, я не пойду! — повторил Аракэл, продолжая спокойно смотреть на огонь.
— Что ж мне делать? — сдерживая злобу, растерянно повернулся Бакур к крестьянам.
— Он не привычен к виселице, старшина Бакур! — отозвался один из беглецов, русоголовый юноша. — Боится, что в петле ему будет неудобно.
Все рассмеялись.
— Что ж, — возмутился Бакур, — я, значит, должен висеть вместо него?
— Ну и что? Ведь ты крестьянский защитник! — вновь подал голос русоголовый.
— Иди, иди! Не повесят! — выкрикнул растрепанный кремнии. — Столько народу по рукам и ногам связали, что на виселицу веревки не осталось!
Бакур задумался, решив было подождать еще немного, — может, выйдет что-нибудь. Но, видя, что Аракэл продолжает безразлично лежать у огня, он впал в отчаяние, понимая, что попытка применить силу вызовет кровопролитие.
— Пойдем! — обратился он к своим, махнув рукой, и вышел из хлева, бормоча: — Да падет ваш грех на ваши головы!
Воины злобно оглядели лежавших на боку, сидевших и стоявших статных юношей, крепких, как дубовые кряжи, и пожилых крестьян. Потом, ворча, последовали за Бакуром.
— Не по зубам оказалось! — мотнул головой пожилой крестьянин.
Кто то выглянул из хлева вслед Бакуру:
— Поехал отряд собирать, собака…
— Соберет! — нахмурился растрепанный крестьянин. — Собак много…
— Выходит, холодно нам стало здесь!.. — заметил пожилой крестьянин. — Пойдем уж. Ну, Аракэл?
— Да! — очнулся от задумчивости Аракэл.
— Что ж мы будем делать? Куда пойдем? Думали вы об этом?
Аракэл уперся хмурым взглядом в землю и глухо сказал:
— Я знаю одно; марзпан не выпустит нас из рук, раз его самого персы из рук не выпускают. Ведь мы пролили кровь персидских сборщиков!
— Что ж, так и должны мы всю жизнь мыкаться по горам и долинам? — нахмурился Симон.
Аракэл полупрезрительно взглянул на него:
— О своей голове думаешь? Ты о селах подумай!
— Что села? С селами все кончено.
— А если с селами кончено, мы не в счет. — Он подумал с минуту и прибавил: — Села-то он в Персию не угонит! Еще до этого не дошло. Вот семьям нашим будет туго, если только не попрятались они по домам у родных, у знакомых… А за нами охотиться будут!
Он оглядел юношей, затем резко спросил;
— Кто из вас хочет вернуться домой?
— Домой вернуться? — удивился один. — Да нас живьем сожгут!
— Ну, вот и помните, что сожгут! В этом нашем марзпанском краю правды нет. Пойдем поищем, где она есть. Это горе не только наше — всего народа…
— Нигде ее нет, правды! — горько произнес Симон, Аракэл спокойно и просто обратился к юношам:
— Идете с нами?
— Куда же, если не с вами! — отозвались юноши невесело, во решительно.
Помолчали немного, стали медленно собираться.
Первым вышел Аракэл. Симон тоскливо оглянулся и зашагал за ним, далее шли юноши. Шагая по тропинкам, все думали о том, что прежде всего необходимо уйти от погони; поскольку на родное село и семьи неминуемо обрушится месть марзпана и персов — домой возврата нет.
И вот все пошли за Аракэлом. А он не терял надежды. Па что он надеялся, никто не знал — ни юноши, ни Симон, ни даже сам Аракэл, шагавший впереди уверенно и задумчиво. Несокрушимое ли здоровье крестьянина, железные ли мускулы поддерживали в нем неукротимый дух? Придавал ли ему силы жизненный опыт? Но какую силу мог вдохнуть в него опыт его горькой, беспросветной жизни? Ведь Аракэл не жил, а постоянно вел борьбу, — борьбу за кусок хлеба, за клочок земли. Какую же надежду и силу мог дать ему опыт, вынесенный из этой неравной борьбы? Что хорошего видел в жизни крестьянин? Об этом Аракэл не помнил. Но надежда все же теплилась, не угасала. Он не терял мужества, которое всегда приходило ему на помощь во врсмя самой тяжелой работы, в дни голода, в дни бедствий.
Аракэл шел вперед.
Поздно вечером Бабик с Нерсиком вошли в покои матери. Молчаливый и угрюмый Бабик подошел к матери и молча обнял ее.
Нерсик встал чуть поодаль, всхлипнул и разрыдался: глядя на Бабика и вспоминая перенесенные им побои, он как бы заново переживал обиду, пережитую в этот день братом, и почувствовал острую жалость к нему. Парандзем крепко прижала Бабика к груди и не могла сдержать слезы. Сколько оскорблений, горечи, унижений накопилось у нее на душе! И вот все прервалось, — ей невмоготу стало далее нести на душе этот тяжелый груз.
Дзвик подошла к Нерсику, обаяла его и отвела к окну, тихо увещевая.
— Не плачь, родной мой, не плачь! Если ты сам не пожелаешь стать персом, кто тебя может заставить?
Бабик порывистым движением вырвался из объятий матери, «о сжатыми кулаками встал посреди опочивальни и глухим от боли и ярости голосом воскликнул:
