— Слепнет глаз у меня… — бормотал Саак, — слепнет глаз! Не доведется мне увидеть свободу!.. Э-э, Спарапет говорил: «Нет теперь ни князя, ни простолюдина». Полно, так ли это? Есть они! Есть и князь, есть и простолюдин! Вот двигается Азкерт, чтоб стереть с лица земли страну Армянскую… Вы скажете: как можно стереть страну Армянскую, ведь вот она, страна Армянская! — он ударил кулаком по земле. — Пропитана земля эта потом и кровью наших дедов. Страна Армянская — вот этот народ, вот эта душа! — он кулаком ударил себя в грудь. — Сможет Азкерт уничтожить нашу страну Армянскую? Сможет. Сможет и сотрет… если мы не удержим ее зубами!
— Удержим, братец Саак, удержим! — отозвались воины, собравшиеся у костра Саака.
— Удержим!.. — гневно повторил Саак. — Как же! Жди, чтоб ее удержал марзпан, удержали князья наши!.. Вот так всегда и бывает; только покажут тебе какую-нибудь правду — глядь, она и обернулась неправдой! Нет настоящей правды на свете… Образа человеческого не оставил мне перс… глаз мне выколол… И что это хотел он растоптать — голову мою, глаза мои или мою землю?!. Нет! Он душу хотел мне растоптать, душу! Душу народа армянского растоптать хотят! Душа наша у них в плену. Душу народа армянского освободить надо!
— Перс Деншапух! — грозя кулаком в сторону города, повысил голос Саак. — Ты хочешь душу армянского народа растоптать? Смотри ты у меня!
Среди крестьян пробежал шепот!
— Попадет он в беду…
— Попал уже раз, ему не впервые!
Какое-то пятно отделилось от темной громады погруженного во мрак города и, быстро увеличиваясь, приближалось к лагерю. Вскоре стало видно: спотыкаясь, бежит какой-то человек. Вот он остановился, тяжело дыша, и крикнул:
— Кто здесь христиане? Помогите!
Это был старший тюремщик, сильно взволнованный, видимо, совершенно растерявшийся от страха.
— В чем дело, тюремный ангел, убыло острожников у тебя? — спросил его один из сидевших у костра.
— Повесит меня князь Атом! — простонал тюремщик. — Там, в тюрьме, сюнийцы потайную дверь ломают, хотят персов освободить…
— Во имя отца и сына и святого духа! — возгласил Саак, крестясь. — Если написан мне день смерти, то вот он пришел. Крестьяне окружили Саака:
— Братец Саак, не время…
— Бросьте! Как это не время?! — злобно оборвал Аракэл. — Именно самое время! Вставайте! — громко крикнул он.
Сам Саак уже не в состоянии был прислушиваться к чьим-либо словам. Он крупными, решительными шагами направился в сторону города. Что намеревался он сделать?
Аракэл следовал за Сааком. К ним присоединилась толпа, охваченная тревогой и подстегиваемая любопытством.
Ужасен был вид Саака, его одноглазое, изуродованное лицо с нависшими густыми бровями и дрожащими губами…
У городских ворот начальник стражи Лусерэс сделал вид, что не позволяет войти в город, но, признав тюремщика и услышав его рассказ, приказал приоткрыть и снова закрыть ворота. Но Саак оттолкнул стражу, и в город хлынула вся толпа. Выскочившие на шум горожане присоединились к ней. Многолюдное скопище двинулось к тюрьме.
Тюремные ворота были на запоре. Саак схватил с земли камень и начал с силой колотить в них. Рядом, готовые защитить его, стояли Овакнм, дед Абраам и брат Зарэ.
— Перс Деншапух, я несу тебе смерть! Выйди, прими смерть от меня! — вопил Саак; ворота трещали под его ударами.
Тщетно умолял его тюремщик удалиться. Саак был глух к увещаниям.
Подбежавшие воины сюнийского полка замахнулись было на Саака.
— Как? На подвижника? На подвижника?! — исступленно зарычал брат Зарэ, собой заслоняя Саака. — Да отсохнут у вас лапы, исчадие сатаны! Сгиньте!
— Высаживайте ворота! — приказал Аракэл.
Толпа стала ломиться в тюремные ворота. Сюнийские воины оробели, увидя такое огромное скопление народа. Бесстрашный подвижник внушал им какой-то необъяснимый ужас; они отошли в сторону и стали издали следить за всем происходившим.
Саак, сжимая в огромной руке тяжелый камень, со страшной силой исступленно бил в ворота. Лицо его юрело мстительной радостью. Он был грозен в эту минуту, прекрасен страшной красотой… И он поднял толпу, увлек ее за собой своим порывом.
Один из горожан, рядовой, незначительный человек, в оцепенении глядевший на Саака, вдруг вздрогнул. Глаза его сверкнули, и он, как бы осененный светом какого-то открытия, рванулся к Сааку. Он понял самого себя, почувствовал непреодолимую потребность быть свободным… Почувствовал то, чего не чувствовал за всю свою будничную жизнь. Сладостный трепет охватил его, душа его затрепетала, — и ему захотелось бороться с насилием, отдать себя целиком этой борьбе. И хотя на мгновение перед ним возникло сее то, от чего он должен был отречься — дом, очаг, семья, — но сладость стремления к свободе уже покорила его душу.
Он подбежал к Сааку и с необыкновенной силой начал колотить в ворота Его пример заразил сперва еще двух-трех человек, а затем и многих.
Обратились к тюремщику, требуя отдать ключи. Не отвечая им, тюремщик просил всех разойтись. Ему пригрозили, и он поспешил скрыться, пообещав принести ключи.
