В этом стихийном враждебном хаосе глаз человека тщетно искал безопасного угла, гнезда, согретого человеческим теплом строения, огня, улыбки, жизни, свидетельства человеческого существования в бескрайнем, безжалостном безлюдии, в страшном царстве смерти…
Именно здесь люди остро чувствовали ценность любого шатра, палатки, домика, селения и, наконец, города — творения созидательного духа человека, человечества, присутствия этого духа.
Необходимость вынуждала иногда требовать от «союзных» племен платы за военные операции. За этим следовал сбор оставленных побежденными припасов. Еще позднее голод и угроза гибели от истощения вынудили согласиться на дележ добычи с «союзниками». А под конец стали и сами брать добычу… Началось одичание, против которого лишь вначале протестовал Гарегин, но с которым впоследствии ему пришлось примириться.
Начальника армянской конницы терзала мысль о том, чем кончится их побег. Ведь он душой и кровью своей отвечал за конницу перед родной страной. Князья-командиры также не раз говорили между собой об этом, но, щадя Гарегина, не поднимали этого вопроса в его присутствии. Вместе с тем все сознавали, что, кроме этого чреватого смертельными опасностями побега, другого спасения у них нет и что лишь этот путь мог привести их в родную страну.
В коннице было много раненых. Привязанные к седлам или уткнувшись лицом в гриву своих коней, тащились они, глухо стеная или вскрикивая от боли.
Один из тяжелораненых, вцепившись в гриву своего коня, скрежетал зубами от невыносимой боли. Рана, полученная им в одной из последних стычек с кушанами, открылась и кровоточила, а в длительном походе не было возможности залечить ее.
В нескольких шагах от него ехал Гарегин, всегда державшийся поближе к раненым.
Раненый бормотал что-то себе под нос — не то жалобу на судьбу, не то проклятия, не то родную песню.
— Держись, Аршак! — окликнул его всадник с усталыми, потухшими глазами, ехавший позади него. — Держись, чтобы добраться домой! Не оставлять же нам тебя волкам на обед.
— А разве я не держусь, что ли? — простонал в ответ Аршак, окидывая снежную пустыню скорбным и полным надежды взглядом.
Он снова забормотал. Затем, сделав усилие, поднялся на стременах, оглядел товарищей и громко запел:
Аршак горящими черными глазами тоскливо обвел товарищей. Он дышал с трудом, задыхался. Товарищи чувствовали, что ему не выдержать. Подъехал Гарегин. Его схватила тревога.
— В каком положении раненые? — спросил он.
— Держатся еще, князь, — послышалось в ответ.
— Терпите, дети мои! Надо домой добраться! Гарегин оглядел Аршака. В глазах раненого была такая тоска, т: хое страстнее желание жить, что Гарегину стало тяжело, он отвернулся.
Но вот Аршак вздохнул, глаза его закатились. Он слабо выговорил:
— Спустите меня наземь. Больше не могу. — Он с мольбой взглянул на товарищей.
— Спустите его! — приказал Гарегин.
Несколько человек спешились, сняли Аршака с седла.
Запавшие глаза его открылись, он долгим взглядом проводил удалявшихся товарищей, потом поднял руку и слабо помахал им вслед:
— Идите! Унесите с собой мои глаза, чтобы и я увидел…
Всадники проезжали мимо, опустив голову.
Казалось, умирающий весь обратился в зрение. Его взгляд разрывал сердце. Все понимали: Аршака ожидает смерть, Аршак останется здесь, на злой и неприветливой чужбине.
Прошли последние ряды. Гарегин приказал проехать вперед и тем воинам, которые остались с Аршаком. Остались лишь он, Гарегин, сотник Аршам, телохранитель и лекарь, который, осмотрев раненого, покачал головой, давая понять, что смерть наступит еще не скоро. В душе Гарегина говорили два голоса: суровый военачальник спорил с мягкосердечным по натуре человеком. С того дня, как конница вступила в войну во иыя защиты родины, Гарегин иными глазами смотрел на своих всадников, и жизнь каждого из них приобрела новую цену в его глазах.
Аршак лежал на снегу.
— Уезжай, князь! — слабо проговорил он. — Уезжайте, братья, я и сам…
Никто не ответил. Аршак поднял запавшие глаза на Гарегина. Невозможно было выдержать этот взгляд. Гарегин опустил голову, затем гихо сказал телохранителю и лекарю:
— Оставайтесь до…
Вместе с Аршамом они сели на коней, еще раз оглянулись. В памяти Гарегина запечатлелся устремленный на него взгляд Аршака — взгляд одинокого, покидаемого, умирающего с тоской в душе человека. Острая боль пронзила сердце Гарегина. На него глядел человек, он бросил человека…
