– При чем здесь консерватор, – обиделся Сергей. – Раньше хоть что-то можно было купитьв магазине.
– …вот именно – «что-то». Ты пробовал «Сникерс»?
– Нет.
– А почему?
– Да потому, что не хочу.
– Ну и зря. Хорошая штука. Полезная. Много витаминов. Ты раньше видел ананасы? Сейчас, пожалуйста, ананасы, кокосы…
– Но я их не могу купить. Что раньше я их не мог купить, их не было в магазине, что сейчас не могу купить, денег нет.
– Вот мы с тобой подошли к главному. Чтобы хорошо жить – надо деньги. А чтобы деньги были, надо крутиться. Рынок – такая беспокойная штука, брат.
– А что же ты не крутишься? – сердился Сергей.
– Почему я не кручусь? Потому что я – человек другой формации, закалки. И ты такой же, – ткнул Вадим пальцем в сторону Андрея. – …и ты, Сергей. Мы – совки. Мы привыкли ко всему готовому. Иждевенцы. Что с нами будет? А ничего не будет: жить-то осталось. Так на дурачка и проживем.
– Мужчины! – потянула Людмила Вадима за рукав. – Может, хватит политики? На кладбище ведь.
– Молчу, – приложил Сергей палец к губам.
– Ты права, крошка, – обнял Вадим жену. – Шуметь на кладбище не хорошо. Но жить-то хочется.
Вадим отвернулся, в глазах его блеснули слезы. Он хотел что-то сказать, и – упал на колени, прижался лбом к холодной земле, затих.
– Вадим, вставай! Хватит дурака валять! – толкала Людмила Вадима круглым коленом в плечо.
– Люда, пусть человек полежит, если у него в этом потребность есть, – ждал Сергей, что еще выкинет Вадим.
– Люди смотрят. Неудобно, – сердито ответила Людмила, поджав губы-бантики.
– Вадим, мы идем домой. Вставай, – просила Татьяна. – Андрей, закрывай калитку. Вадим, мы пошли.
– Сейчас. Я слушаю, – каким-то чужим голосом ответил Вадим. – Все, встаю.
Он медленно поднялся с колен и минут пять стоял, словно чего-то ждал.
– Что там услышал?
– Ты не смейся, – сердито посмотрел Вадим на улыбающегося Андрея. – Земля наша больна. Плохо ей. Она стонет.
– Чем же она больна? – не унимался Андрей. – ОРЗ? Или, может, у нее СПИД?
– Пошли, Вадим, – заторопилась Людмила.
Вадим вместе со всеми вышел на дорогу. Женщины отдалились, вырвались вперед; Андрей, Вадим и Сергей – пошли следом.
– Здравствуйте, братья! – вдруг словно из -под земли вырос бывший сосед Сергея по лестничной площадке по старому дому Попов Николай.
Он был в фуфайке, сапогах.
– Здорово.
– Привет.
– Привет.
– Бутылки больше не сажаете? – кривя рот в усмешке, спросил Николай. – Я как увижу вас, сразу вспоминаю огород. Мой огород был рядом с вашим. У вас всегда на грядках были пустые бутылки. Жена у меня говорит, что они сажают их.
Он сошел с дороги.
– Пока, братья! – махнул рукой.
– Покатился, колобок. Ножки коротенькие. Топ-топ… – смеялся Андрей. – Видел я его как-то раз пьяным. Он раньше здорово пил.
– Прославились, – констатировал Вадим.
«Если разобраться, зачем надо было пить на огороде, – думал Сергей. – Пьяный – не работник. Может, время было другое. Все было проще».
Барыня
Она второй месяц не вставала с кровати, ноги были как ватные, из соломы. Худое, с нездоровым желтым оттенком лицо. Седые космы, в беспорядке разбросанные по подушке. Глаза ввалились. Тонкие обескровленные губы. Человек живет, пока ходит, говорила она все, поучая. Не годится, когда голова как ноги лежит: голова должна быть высоко поднята, – на плечах, а не на подушке. Лежащий человек – не жилец. И вот она слегла. Стара стала. Она уже не надеялась встать, отходила свое. Мир был в тягость, незачем стало жить. Конец был близок, она чувствовала. Не сегодня-завтра тонкая связующая нить с родными, близкими, знакомыми оборвется. Нить была натянута как струна, малейшее прикосновение, и – все… У каждого есть нить. У одних она рвется в двадцать-тридцать лет, у других – в шестьдесят… но, обязательно рвется. Без этого нельзя.
Старуха лежала у себя в комнате, ждала смерти. Какая она, смерть? Может, она уже в комнате, за шторой. Вчера у соседей за стеной плакал ребенок… Сегодня не слышно. Дверь в комнату была закрыта. «Это хорошо, что закрыта, – думала старуха. – Спокойно.Одной лучше».
Не сразу старуха обезножила. Она долго болела. Два месяца пролежала с ногами в больнице, лучше не стало. Кружилась голова, удушье. Годы. И лучше не будет, только – хуже. И врачи были бессильны. Старуха, похоже, смирилась со своим незавидным положением. Жизнь кончена. А насчет того, что надежда умирает последней, старуха ни на что уже не надеялась. Жить-то осталось. Не сегодня-завтра… будет все кончено, как будто и не жила.
Старуха почувствовала вдруг, как кто-то склонился… было лицо. Старуха с трудом открыла глаза. Лицо большое, круглое… как в тумане. Совсем рядом. Лицо что-то говорило, открывало рот… Старуха закрыла глаза. Она хотела покоя, устала жить.
