Иван сделал шаг, выхватывая трофейный «вальтер» и словно прикрывая собой Сталина. Нет, Жилин никогда не был склонен к самопожертвованию – для этого он был слишком рационален.
Иван просто занял наилучшую позицию для стрельбы, а то, что за спиной у него оказался вождь… Тем лучше.
Жилин словно перестал слышать. Он видел только набегавших на него троих со «шмайссерами», видел бешеные глаза, перекошенные в крике рты – и жал на спуск.
Две пули – в рот и шею. Тот из убийц, что бежал посередке, упал и покатился, обливаясь кровью.
Правую руку пронзило, будто раскаленным шкворнем. Пальцы выронили пистолет, но Жилин подхватил оружие левой рукой и вскинул.
Пуля левому – в голову.
Дуло «шмайссера» трясется, брызжет огнем.
Пуля правому – в грудь. И еще одна, и еще…
Вздрагивая от попаданий, Жилин оседал на пол, продолжая жать на спуск.
Тьма…
Жилин не стал подниматься на трибуну Мавзолея, хотя первые лица государства, махавшие оттуда проходящим войскам, выглядели эпично, почти как 7 ноября 41-го. Только и разницы, что весна на дворе, да светлым камнем выложено не одно имя крупно, а два поменьше: сверху «Ленин», ниже – «Сталин».
Иван Федорович вздохнул, поглядывая на высокого седого человека, стоявшего в нарядной толпе. Это был его сын Сашка.
В иной, уже полузабытой реальности он не слишком интересовался первенцем. Накормлен? Одет, обут? Ну и все. Опомнился он много позже, когда стал дедом. Жалел сильно, что холоден был с сыном. Потому, наверное, и привязался к внуку. А потом и правнук родился. Пашка.
Вон он, подпрыгивает рядом с «дедом Сашей». А вот прадеда рядом нет – погиб «Жила».
Жилин грустно улыбнулся. Саньке он помогал всегда. Еще зимой 42-го заглянул к своей молодой… жене, продуктов привез, отрезов материи, мыла… Дескать, однополчане помочь желают.
Так и подружился. Заглядывал. Помогал. Гостил.
Сашка, безотцовщина, скучал без него, радовался, когда приходил «дед Паша». Жилин повел Сашку в первый класс, помогал в институт поступить, мирил с женой… И так все эти годы – устраивал жизнь детей и внуков, а свою собственную забросил.
С Лидой они расписались под новый, 1946 год. Тогда его как раз выписали из госпиталя. Ходил он с палочкой, прихрамывая, и правая рука висела на повязке. Ну, ничего. Живой, и ладно.
Три года они прожили с Лидочкой, ни разу не поссорившись.
А потом… Говорят, боги завистливы и не позволяют человеческому счастью длиться слишком долго.
Жену его убили бандеровцы-недобитки. Он тогда гонял этих немецких холуев по лесам и долам Западной Украины – как раз когда те неспокойные места перешли в разряд областей РСФСР.
После похорон… Вот ведь штука какая – до сих пор сердце щемит. Сколько лет прошло, а Лида в памяти как живая. Навсегда молодая и красивая…
Пару лет Жилин потратил на то, чтобы добить «бандерлогов». Извел, но…
Короче, больше он не женился, холостяковал. Не получилось у него наладить свою жизнь. Хотя…
Разве Сашка или Пашка – не его житие? Житие мое…
Самое трудное заключалось в том, чтобы не выдать себя, не признаться, кто он есть на самом деле. Как такое скажешь? Хотелось порой, просто до отчаяния, а нельзя. Стоит ли пугать родных людей, вызывать жалость к сумасшедшему старику, свихнувшемуся на почве одиночества?
– На площадь выходят бойцы 1-й гвардейской Сицилийской дивизии, – прогремели торжественные слова диктора, заглушая звуки оркестра.
Бравые ребята старательно печатали шаг, резко выворачивая головы к стоявшим на трибуне. Ах, как идут…
На громадном панно, почти до шпилей скрывавшем Исторический музей, было крупно написано: «70-летие Победы», ниже – «1944–2014», а еще ниже, георгиевскими ленточками, выводилась славная дата: «5 Мая».
Тут толстенький, кругленький старичок, чей пиджак, увешанный орденами и медалями, не застегивался на объемистом чреве, всплеснул руками:
– Батюшки! Товарищ главный маршал авиации?!
– Здорово, Дядя Миша, – улыбнулся Жилин. – Ну, ты и рюкзачок отъел!
– Хорошего человека должно быть много! – хохотнул Ерохин.
– Чего-то я давненько Долгушина не видал. Не пересекался с ним?
Лицо полковника в отставке дрогнуло.
– Помер Сергей Федорович…
– Ах ты…
Дядя Миша расчувствовался, слезу пустил.
– Не сдавай, Мишка… – Жилин приобнял Ерохина.
Дядя Миша всхлипнул.
– Что ж ты хочешь? – вздохнул Иван. – Возраст… Все мы старые развалины, в долгожители не годимся…
– Вызываю Варяга!
Иван обернулся. На него смотрел костлявый старикан, парадный китель на котором висел как на вешалке.
– Егор! Здорово!
Ветераны с улыбками переглядывались. Не каждый год удавалось вот так вот встретиться, словом перекинуться, а тем более посидеть, предаваясь «старческим воспоминаниям».
– Ну, что, старичье? – ухмыльнулся Жилин. – Я прописан все там же, так что заваливайте вечерком. Посидим, поокаем…
– Эт-можно!
– А помните, как мы их в Италии! – зажмурился Ерохин. – Рим помнишь? А Париж? Я тогда вокруг Эйфелевой башни кругаля заделал на «горбатом»!
– Не знаю, – хмыкнул Челышев, – мы в италиях не бывали, мы все больше по лос-анджелесам!
