Зыбата проснулся и сел. Он долго не мог прийти в себя и вспомнить, где он. Костер догорал. Юноше хотелось пить. Напрасно Зыбата прислушивался, не слышно ли где журчания ручейка, — ночь была безмолвна. Снова затрещал, отбрасывая свой красный свет, костёр, разведённый вновь, и Зыбата примостился около него, стараясь заснуть.
Ночь тянулась нестерпимо долго. Юноша уже не засыпал, а только забывался. Забытье это было тревожно, томительно и, унося силы, нагоняло на Зыбату всё более и более уныния. Невольно для самого себя он стал думать о своём положении, и уныние стало переходить в отчаяние. Теперь для него уже не было сомнений в том, что он заблудился, что, даже найдя утром тропу, по которой он мог бы добраться до края леса, он всё-таки не застанет Святославова отряда.
Лес был полон таинственных звуков. Каждый порыв набегавшего ветерка вызывал шум ветвей. Звуки были так разнообразны, что, казалось, будто лес ожил в эти мгновения и каждое деревцо в нём заговорило друг с другом. Иногда вдруг начинали хрустеть сухие сучья — верно, какой-либо обитатель леса пробирался в своё логово. Каждый звук вызывал невольную дрожь в суеверном Зыбате. Костер давно уже потух. По временам Зыбате казалось, что он слышит совсем близко от себя чей-то отвратительный хохот.
Но вот наконец тьма начала мало-помалу сменяться белесоватою мглой. Юноша вздохнул с облегчением. Наконец белёсая мгла сменилась неясным светом. Лес разом оживился. Вместо прежних звуков вдруг защебетали сотни ещё невидимых птиц. Откуда-то пробился первый робкий солнечный луч. Поляна вдруг вся озарилась его чистым светом. Зыбата вскочил на ноги и огляделся вокруг. Всё вокруг него было в том же положении, в каком его застала наступившая ночь. Неподвижно лежал тур, неподалёку валялся труп коня. Юноша скользнул по трупам равнодушным взором: теперь ему было не до них. Нужно было во что бы то ни стало найти тропу, по которой он забрался сюда, и тогда, следуя только по ней, легко можно было выбраться из леса. Зыбата помнил, что до поляны он добрался, не делая никаких поворотов, стало быть, если только найти тропу, выход был совсем лёгким. Но увы! Напрасно юноша обошёл несколько раз всю поляну, раздвигая ветви — тропа, казалось, исчезла. Вдруг в одном месте, раздвинув ветви, он увидал тропу. Не обращая внимания на то, что она была чуть заметна и узка, он, захватив с собою оружие, кинулся по ней, надеясь на то, что куда-нибудь она его да выведет.
Юноша шёл по тропе, иногда останавливаясь и начиная прислушиваться, не журчит ли где ручеёк. Солнце между тем поднялось уже высоко. Ветви защищали Зыбату от палящих лучей, но всё-таки становилось жарко. К тому же юноше приходилось теперь нести на себе всё своё, оружие. Наконец после нескольких часов пути почувствовалась усталость. Ноги отяжелели, плечи ломило. Жажда начала мучить невыносимо. Он остановился и присел. Стало немного легче. Усталые члены как будто почувствовали облегчение, только жажда мучила по-прежнему.
Наконец он встал и побрёл дальше. Тропка вдруг прекратилась: и Зыбата упёрся прямо в лесную чащу. Ходу дальше не было, приходилось пробираться сквозь густой кустарник. Юноша давно уже бросил копьё и рогатину, отягощавшие его, и теперь у него были только топор да нож. Собирая последние силы, он начал прорубаться в этой чаще; кустарники и молодые деревья падали под его ударами, но всё это было напрасным трудом: Зыбата только всё дальше и дальше уходил в глубь чащи. Кончилось всё это тем, что юноша окончательно потерял направление и сам уже не знал, куда он идёт.
Вдруг ему показалось, что впереди блеснул просвет. Это придало ему новые силы. Ещё живее заработал топор, и он наконец выбрался на открытое место.
Однако его радость сейчас же сменилась отчаянием. Все труды его пропали даром. Столько усилий было затрачено, а между тем, покружив по лесу, он вышел на ту же самую поляну, на которой он провёл эту тревожную ночь.
Всё на ней было по-прежнему. Неподвижные, были трупы тура и коня. Только воронье слетелось и начало свою трапезу. За вороньем могли явиться сюда и волки.
— О, Перун, — воскликнул он, — ты всё можешь, помоги же мне выбраться отсюда! Я не поскуплюсь на жертвы и хорошо заплачу тебе за своё спасение; ты останешься доволен. Спаси только меня, я отдам тебе лучшего быка и коня из стада и табунов моего отца. Ты видишь, я не скуплюсь, помоги только, и я щедро отблагодарю тебя!
Произнося это обещание, Зыбата ожидал, что сейчас перед ним откроется выход на тропу, по которой он явился сюда, но лес по-прежнему был безмолвен, только вспугнутое воронье кружилось над поляной.
Зыбата подождал ещё немного. Перун и не думал приходить к нему на помощь. Юноша чувствовал, что начинает сердиться.
— Тебе мало, ненасытный, того, что я обещал, — с гневом воскликнул он, — ты хочешь больше? Так хорошо же! Я дам тебе всего вдвое и прибавлю ещё. Отец мой Прастен богат и ничего не пожалеет, чтобы вызволить меня из леса.
Но и это обещание оказалось бесполезным.
