— Вот, что я скажу вам, люди новгородские, — внушительно произнёс он, — просили вы — я исполнил по вашей просьбе. Сына своего Владимира без Добрыни я не отпущу, а коли вы их теперь не примите, когда я слово своё сказал, так пойду я на Новгород, как на лютого врага, войною. Выжгу его, с землёй сравняю, будто и не бывало никогда его на белом свете.
Он круто повернулся и, даже не удостоив взглядом растерявшихся послов, пошёл во внутренние покои. За ним последовали все его приближённые и сыновья.
Зыбата в это время успел протолкаться к самому крыльцу и, видя, что отец уходит вместе с другими, крикнул:
— Батюшка!
Прастен обернулся на оклик и, увидав юношу, застыл на месте.
— Зыбата! Сын! Ты! — восклицал он, не веря своим глазам.
— Я, батюшка, я, родимый, видишь, вернулся...
Юноша взбежал на крыльцо и кинулся к отцу.
Как ни суров был старый Святославов воевода, но он почувствовал, что всё его сердце так и всколыхнулось от радости при виде сына, которого он уже считал погибшим...
— Где же ты пропадал? — спросил он.
— В лесу на той стороне заблудился.
— И выбрался?
— Видишь... Скорее бы выбрался, да недуг злой меня с ног свалил, всё это время, почитай, валялся.
— Кто же тебя выпользовал?
— А там, батюшка, старик один, христианин. Так вот он.
— Прастен, — позвал появившийся в дверях дружинник, — тебя князь к себе кличет...
Отцу не хотелось уходить от сына, но тем не менее он поспешил на зов.
— Иди, Зыбата, домой, — сказал он, — вот матери радости будет.
— Я уже был там, оттуда и сюда прибежал!
— Иди, как освобожусь, приду!
Прастен поспешил к князю. «О каком старике христианине говорил сын? — думал он. — Нужно его расспросить толком...»
На другой день, когда Зыбата ещё спал крепким сном, отец разбудил его.
— Вставай-ка, поговорим, — сказал он.
— Прости, батюшка, — весело встряхнул головой Зыбата, проснувшись, — я сейчас, вот сбегаю на Днепр, искупаюсь.
— Пойду и я с тобой...
— О каком старике христианине, — спросил Прастен, — ты говорил мне вчера?
— О том, который приютил меня в лесу... Ах, отец, — вдруг вырвался вздох из груди Зыбаты, — если бы ты знать только мог...
— Что знать? — спросил Прастен.
Зыбата со всеми подробностями передал всё, что с ним приключилось.
— Старик-то знает тебя! — закончил он свой рассказ.
— Знает? — удивился Прастен.
— Когда я уходил, он назвал твоё имя, а я никогда не говорил ему, как тебя зовут.
В ответ на это Прастен молча покачивал своей начинающей седеть головой.
— Всё, что ты говорил мне, сын мой, — начал он, — не очень для меня удивительно. Я знаю христиан, и между ними у меня есть добрые друзья. Христиане далеко не плохие люди, но что бы они ни говорили нам про своего Бога, как он ни хорош, он нам чужой, да и к тому же он нам совсем непонятен. Как можно верить в то, что мы не видим?
— Но как можно и отвергать то, что мы не знаем? — горячо возразил Зыбата. — Если мы чего-нибудь не знаем, то и нельзя сказать, что этого нет.
— Вот и я хотел то же самое сказать, что и ты говоришь сейчас, сын мой, — наставительно сказал Прастен. — Пусть невидимый Бог христиан есть, но пусть христиане и веруют в него, а мы будем чтить Перуна. Ему поклонялись наши отцы и деды, мы привыкли к нему и не нам отвергать его. Если Бог христиан действительно столь могуществен, так он сам победит и изничтожит нашего Перуна и тогда мы все, видя его победу, поклонимся ему и принесём ему жертвы, а пока теперь останемся при наших прежних богах, ибо нехорошо оставлять то, что всегда было с нами, и менять на то, что нам совершенно неведомо.
Прастен помолчал, взглянул на задумчиво смотревшего на Днепр Зыбату и продолжал:
— Вот и князь наш Святослав Игоревич даже и не думает менять своей веры, а уж он ли не знает всего, что касается христианского Бога. Он не раз беседовал о нём с византийскими мудрецами и никогда не находил нужным следовать их увещеваниям.
— Но мудрая княгиня Ольга, — сказал Зыбата, — была христианка.
— Пусть так. Это было её дело. Никто, ни сын её, ни воеводы, ни народ не мешал ей веровать в этого Бога, да и князь с воеводами никому не мешает поклоняться ему. Мало ли христиан среди дружинников князя? Все они храбры и верны, и преданы князю Святославу, но, не скрою от тебя, что Бог христиан это Бог женщин, стариков и рабов.
— Почему так?
— Бог христиан требует прощения врагам, какой-то особенной любви к ним, требует, чтобы обиженные не мстили за обиды. А подумай-ка ты сам — разве это возможно! Как не отомстить врагу? Он перестанет тогда бояться тебя и уважать. Враг, не получивший отмщения, будет думать, что ты слаб, и гордостью исполнится сердце его, и придёт он, и будет хозяином в доме твоём и господином твоим.
— Андрей мне говорил другое, — сказал Зыбата.
— Что же он говорил тебе, сын?
— То, что самая тяжёлая месть, когда добром отплачивают за причинённое зло.
— Все христиане так говорят. Но мало ли, что и ещё они говорят! Разве можно верить всем их словам?
— Можно, отец!
Прастен строго взглянул на сына.
— Всё это одни только христианские бредни, — проговорил он.
