— Не поздно, моя пташечка, — отвечал он. — Скорее рано... Солнце уже осветило землю и птицы небесные воспевают славу Творцу вселенной.
— А мы и не заметили, — сказал Симеон и погасил свечу.
Руслав поднялся.
— Пора, — сказал он и, поклонившись в пояс хозяевам, хотел уйти, но Извой, видя священные книги на столе и поняв из слов старика и Зои, что они ещё не ложились спать, остановил его.
— Я знаю, Руславушка, что душа твоя преисполнена благими чувствами, какими была преисполнена и моя душа, когда благочестивый отец Мисаил просвещал мой тёмный ум.
— Разве ты был язычником? — спросил Руслав.
— Да, Руслав, я был им, но никогда не вернусь к язычеству и презираю богомерзкие дела жрецов. Теперь я вижу свет, и душа моя блаженствует, а на сердце так легко, что я и высказать не могу... Я счастлив и, облагодетельствованный Богом, готов денно и нощно воссылать Ему свою мольбу о ниспослании того же света тебе и другим.
— О, если это так, — воскликнул Руслав, — то отныне да будут прокляты идолы и служащие им жрецы!.. Благодарю вас, друзья мои, что вы просветили мой ум, я буду веровать, как и вы.
— Да благословит тебя Всевышний! — отозвался старик. — Прими, сын мой, моё благословение и да будет вечный мир над тобою.
Солнце поднялось уже высоко, когда Руслав и Извой оставили жилище Симеона. Вскочив на своих коней, они поехали по разным тропинкам, чтобы не попасть на глаза Вышатовым гридням, которые следили за ними.
Руслав ехал, думая о том, что ему говорил встретившийся вчера старик. Подъезжая к тому месту, где он встретился со стариком, он остановился.
— Так-то ты держишь своё слово, княжич Руслав! — сказал вдруг появившийся откуда-то старик. — Знать, эта христианская девчонка милее отцов твоих...
— Не знал я отцов своих, да и знать теперь не желаю, — возразил Руслав.
— Вона как! — протянул старик. — Намедни ты был другого мнения о том... Аль колдунья Яруха испортила тебя, молодец... Нет, не говори этого, Руслав, ты должен узнать, кто ты, и быть тем, чем ты есть и вправду: негоже княжичу жить во отроках у равного себе.
— Кто бы я ни был, но теперь не хочу быть тем, чем ты считаешь меня. Быть может, я и впрямь княжич, но под Богом все равны.
— Не высоконько ли летаешь; смотри, чтобы солнышко крылышки не обожгло. Не девчонка ли эта научила тебя этому бреду.
— Хотя бы и она! — воскликнул Руслав. — У неё поболе ума в пятках, чем у нас с тобою в голове. Но дело не в том, кто умнее из нас. Уж коли ты хочешь сказать мне что-нибудь, то говори не медля... Нечего попусту время терять: мне пора в Киев.
— Вишь, заторопился... Небось, Извой выгородит тебя перед своим господином.
— Я сам себя выгорожу перед своим господином и не нуждаюсь в заступничестве.
— Ну а коль не нуждаешься — не торопись, а лучше по добру выслушай старика, который хочет дело тебе молвить. Правда, оно не у места, ну, да так и быть... Строптив ты больно, но я исполню свой завет, а там, как знаешь...
При этом старик сел на пень у дороги.
— Сойди и ты, молодец... Покалякаем.
Руслав сошёл с лошади и, привязав её за куст, сел подле старика.
— Много лет протекло с тех пор, — начал старик, — как на Днепре жил великий муж Олаф. Так по крайней мере его называли все приднепровские люди, так называл его и великий князь киевский, хоть у него было другое имя. Его боялись, но вместе с тем и любили. Он делал много вреда, но сделал немало и добра князю; а в те поры княжил великий князь Святослав, а за ним Ярополк, и не брезговали они Олафом, когда им нужна была его помощь. Так прошло много лет. У Олафа были на Днепре свои терема, свои отроки и гридни. Однажды поднялась страшная буря. Молодцы Олафа были в степи и, застигнутые врасплох, они спаслись от грозы за Витичевым холмом, у Чёртова бережища, в избе, но едва они вошли туда, как на них напали княжеские гридни и перевязали. Между ними была внучка Олафа, красавица, какой не было на всей Руси. Олаф, после смерти её отца, берег её, пуще зениц своих глаз, от княжеских молодцов; но тут уж так пришлось, — был такой человек, выдал её, и она попала в полон. Олаф потребовал выдачи, но князь ответил, что если он требует выдачи своей внучки, то он повелит казнить его. Но Олаф не убоялся угроз княжеских и, убежав в степь, сошёлся там с печенежским князем Курею и пошёл с ним на князя Святослава. Да когда они подступили под Киев-град, так княжеские витязи подкупили Курю выдать Олафа головою, но Олаф бежал, оставив свою внучку в руках княжеских... Прошло немало дней с того времени, как однажды, во время пира, вошёл к князю Свенельд и что-то шепнул ему, отчего тот пришёл в ярость и крикнул:
— Лжёшь, негодяй!.. Неправду молвишь... Я призывал знахарок, и они сказали: у обеих сыновья.
— Нет, великий государь, — отвечал Свенельд, — хоть сам проведай и узнай... У Малуши — сын, а у Миловзоры — ничего.
