— Я только предложил, а каждый волен поступать, как желает, — сказал князь, — но вот, что я приказываю вам теперь, собирайтесь, мы скоро, как только окончатся сборы, пойдём домой на Днепр, в наш родной Киев.
— В Киев, в Киев! Домой, домой! — раздалось вокруг князей.
— Пора, княже! — сказал один из старейших дружинников. — Пора! Заждались, чай, нас дома... Туда, поди, и вести уже о нашем горе дошли! Да это не беда, не люди нас победили ведь... Так нам и домой не стыдно вернуться... Только бы поскорее, княже!
— Верю тебе, старик! Заскучали все вы! — проговорил князь. — Собирайтесь в путь-дорогу.
— А вы князья?
— С вами же! Только вернёмся мы не надолго в этот город — не всё ещё дела закончены.
— Твоё дело. А что, нам туда нельзя? Там, говорят, и поживиться есть чем!
— И думать не смейте об этом! — закричал Аскольд. — Мало вам беды! Так ещё понадобилось? А если осмелитесь только, не считайте меня и князем своим, уйду от вас и Дир со мной! Идите домой одни, как хотите, князей своих бросив...
— Зачем же? Из послушания твоего не выйдем, что приказываешь — всё по-твоему будет! Иди с миром, возвращайся только скорее да веди нас домой...
Князья не долго были в Византии и поспешили вернуться обратно.
Византийские правители щедро одарили и наградили их всех.
Аскольд вёз с собою добычу, которая более всего была ему по сердцу, — молодую жену.
Прошло ещё несколько дней, и варяги оставили берега, где постигло их несчастье. Из ушедших с ними из Киева скандинавов не было почти никого теперь... Ни Руара, ни Ингвара, ни Ингелота, ни Стемида, ни Родерика... Никого из тех, кого Аскольд и Дир привыкли постоянно видеть около себя и на пирах, и в битвах.
Никто не веселил возвращавшихся песнею; не было и скальда Зигфрида.
Зато вместе с возвращавшимися варягами отправлялись на Днепр византийские священники... Аскольд обещал воздвигнуть на киевских высотах храм во имя Бога живого, в которого он так нежданно уверовал!
Не было среди возвращавшихся и Изока...
Византийцы задержали его как заложника и на все просьбы князей отпустить Сына Всеслава отвечали отказом.
Остатки флотилии только ещё подходили к устью Днепра, а на его берегах уже было известно, что князья возвращаются.
Плач стоял на Днепре. Не было селения, где бы не оплакивали ушедших и не возвратившихся.
Князей, впрочем, никто не обвинял. Всем было известно, при каких обстоятельствах потерпели они ужасное поражение.
О том, что князья переменили веру, никто на Днепре не говорил. Все считали это их личным делом.
Но плач не прекращался: слишком уж многие не вернулись домой.
Узнал обо всём и Всеслав. Узнал и стал думать глубокую думу: «Вихрем так и разметало... Христианский Бог, говорят, против них пошёл. Нет, что ни говори, а с Рюриком или с Олегом ничего подобного не случилось бы... А тут — князья!.. Пировать да к бабам ластиться — на это их станет, а воевать да врагов бить — нет их... Шутка ли — и дружина погибла, и струги потеряли, и сами с пустыми руками возвращаются! Где и когда и у кого это видано и слыхано? Дружину потерять — в ратном деле, мало ли что бывает! Сегодня счастье за одних, завтра за других — так то в честном бою, а тут без всякого боя... Подойти, стать и потерять всё... Тоже в фиордах родились, с викингами ходили, а бури заметить и остеречься не могли... Бури! Когда её в Скандинавии каждый мальчишка носом чуять должен! А потом вдруг свою веру бросили и в чужую ударились. Может, эта вера и хорошая, всех вер лучше, да и вернее всего, что так, коли их Бог Сам помогает: бури посылает, а всё же на отцовскую менять её не следует.
И как менять-то! Потихоньку, одному! Уж если князь признал, что чужая вера лучше своей, так и объявил бы он о том народу, собрал бы его, пошёл бы с ним, завоевал бы её, веру эту, да вместе с народом и принял бы, а так, тайно!»
Всеслав глубоко был возмущён поступком Аскольда.
Однако он с нетерпением ожидал возвращения князей, думая, что они привезут ему любимого сына.
И вот киевский народ высыпал на берег Днепра встречать возвращавшихся князей.
Вот наконец показались паруса стругов. Но как их мало! Столько уходило и столько вернулось!..
Всеслав ждёт князей, кипит его сердце, волнуется... На корме княжеского струга он видит Аскольда, с ним Дир, «жрецы» христианского Бога, и больше никого...
— Где же Изок, княже? — весь дрожа от волнения, спрашивает Всеслав.
Аскольд потупился, молчит...
— Он остался в Византии! — поспешил ответить за брата Дир.
— Почему?
— Заложником!
Нахмурился, потемнел Всеслав, но ни слова не сказал более.
И князья ничего не сказали.
В палатах князей, когда Аскольд рассказывал всё происшедшее, Всеслав тоже молчал, но когда тот кончил говорить, поднял голову и голосом, в котором слышались и мука, и негодование, спросил:
— Княже, а как же твоя клятва?..
Что мог ответить Всеславу на этот вопрос Аскольд?
Византия осталась неприкосновенной, Изок не был возвращён отцу, клятва, страшная клятва, осталась не исполненной!
«Нет, не князья это, не князья! Даже держаться по-княжески не умеют!» — с тоской подумал Всеслав.
