— Так это, и с христианским смирением готов я принять всё ниспосылаемое мне. Только тяжело терять недавнему бедняку только что полученное богатство...
— Да что тебя страшит?
— Народ наш страшит меня...
— Народ, чем?
— А так, чувствуется, что мы не родные с ним...
— Ну, напрасные страхи, разве тебя не любят в народе киевском!
— Любят-то любят, да всё не так, как хотелось бы мне!
— Чего же тебе хотелось бы?
— Видишь ли, и за больными я сам хожу, и бедных людей оделяю щедро, и дань не примучиваю, а всё чувствуется, что как на чужого смотрят на меня. Вот Рюрик на Ильмене. Тот сумел своим стать.
— Так он и по крови свой.
— Свой-то свой, а когда вернулся на Ильмень с фиордов, совсем чужаком был. Он ли не железной рукой держит приильменцев. Голову поднять опасаются, а случись что, своего князя не оставят, все как один за него пойдут и с радостью великой костьми лягут, а за нас с тобою, не думаю...
— Но почему же?
— Говорю тебе, чужие мы народу.
— Да как это чужие? Мы ли для него не стараемся?
— Всё даром идёт, все старания наши. Чужие мы славянам.
— Да в чём ты это видишь?
— Если бы народ своих в нас видел, последовал бы за нами во всём. Бросил бы он Перуна своего и уверовал в Бога Истинного, Которому мы с тобой поклоняемся и Которого чтим...
Прав был Аскольд! Чутким сердцем своим понял он, что и в самом деле нет у них прочной связи, которая приковывает неразрывными узами народ к его главе... Любили, что и говорить, в Киеве и на Днепре Аскольда и Дира, да не было у князей единой с народом верь!.. Была любовь, не было единения, князья и в самом деле оставались чужими своему народу...
— Хороши-то, хороши князеньки наши, — поговаривали в народе, — да только просты больно...
— Как просты?
— Да так... Уж если ты князь, так будь, что солнце на небе: сияй, а близко не подходи... Что ты такое, разглядывать не давай... Как разглядят, что ты такой же, как и все, уважать перестанут...
Напрасно старались князья распространить Христову веру в своём народе. Кое-кто из приближённых последовал их примеру, приняли крещение, но всё это были единичные случаи.
Как печалились об этом Аскольд, Ирина и Дир!
— Горе, горе нам! — восклицал иногда Аскольд, — могли ли мы думать, что народ киевский не пойдёт за нами!..
— Удивительно, что не понимают они всю суету своих верований, всю лживость своих истуканов-богов! — вторил ему Дир.
Ирина также скорбела душой, чувствуя вместе с супругом и свою отчуждённость. Не о том мечтала молодая княгиня, когда, покинув родину, последовала за вождём «варваров» в далёкую, неведомую страну. Тогда воображению её рисовались картины будущей просветительной деятельности. Она мечтала о подвиге, она думала, что ей удастся просветить светом Христовой истины этот народ.
И вдруг разочарование, горькое разочарование... Часто задумывалась молодая княгиня, как помочь горю? Думала-думала и додумалась: нужно показать язычникам бессилие их истуканов, — только и всего.
Она сказала об этом Аскольду.
— Может быть, ты и права, — ответил ей князь, — но разве, не видали они или по крайней мере не слыхали о чудесной буре, разметавшей наши струги? Увы, это явное чудо мало кого убедило из числа моих дружинников и, как я знаю, никого из них не повело на путь истинный...
— Тогда было совсем другое... Откуда было уразуметь твоим воинам, что это чудо? Для них оно являлось самою обыкновенной бурей.
— Пожалуй, что и так...
— Между тем, — продолжала, воодушевляясь, молодая княгиня, — если бы воочию показать им, что бессилен их Перун, может быть, они уверовали бы!
— Но как это сделать?
— Подумай...
После этого разговора прошло несколько дней.
Шумел стольный Киев, набралось в него видимо-невидимо родичей из всего Приднепровья. Около истукана Перуна тысячи людей стояли, каждый молясь ему по-своему. Был среди них старый жрец Богуслав, собиравший приношения.
Вдруг толпа заволновалась, зашумела, раздались крики:
— Князья!
В самом деле, в княжеском облачении, сопровождаемые немногочисленной свитою, показались среди толпы Аскольд и Дир. Народ почтительно расступился, давая князьям дорогу. Те ласково кланялись на все стороны.
Старый Богуслав остановился на возвышении у подножия Перуна и подозрительно смотрел на приближающихся князей. Ему было известно, как и всем в Киеве, что Аскольд и Дир христиане.
— Почто пришли вы сюда! — закричал он, когда князья приблизились, — разве не отшатнулись вы от Перуна? Разве не другому Богу вы поклоняетесь? Идите же прочь и не мешайте нам.
— Старик, ты дерзок! — воскликнул Аскольд, — разве ты забыл кто мы и кто ты? Народ киевский! Ужели дозволишь ты позорить своих князей...
Подавленный ропот прошёл по толпе.
— Оно бы действительно полегче нужно! — раздались восклицания, — ведь князья...
— Князья-то князья, да с чем они пришли...
— А вот узнаем... Князь Аскольд говорить хочет!
Аскольд сказал:
