— Пусть он погибнет, этот враг, — закричал Прастен, — и ты, княжич, если только уважаешь меня, перестань говорить об этом старом негоднике!
Княжич, недоумевая, взглянул на воеводу.
— Чем же он негодник?
— Он — злой колдун.
— Ты это откуда узнал?
— Знаю я… Вижу все! Чаровник!
— Между христианами, — вступился молчавший дотоле Зыбата, — нет, отец, колдунов.
— Нет? Ты думаешь так?
— Да! Их Бог запрещает им прибегать к злым духам.
Лицо Прастена покрылось пятнами.
— Уж не хочешь ли ты стать христианином? — закричал он, задыхаясь от ярости, — так помни же мое слово: хоть ты и сын мне, а я тебя, вот, своими руками задушу, если только осмелишься ты пристать к христианам… А до этого кудесника я доберусь… Правду он сказал, встретимся мы еще с ним… Только будет он проклинать эту встречу…
Зыбате припомнился утренний разговор, и ему вдруг стало страшно. Юноша знал, что его отец неукротим в гневе. Молча они добрались до Днепра и переправились на ту его сторону, где был Киев.
— Я к князю Святославу провожу княжича, — сурово сказал Прастен сыну, — а ты отправляйся домой да не смей у меня и думать более об этом христианском колдуне.
Зыбата ничего не сказал отцу. Он простился с Владимиром и вместе с Улебом отправился домой.
— А неукротимый человек твой отец, — сказал вдруг Улеб.
— Да, Улеб, — вздохнул Зыбата, — я теперь сильно боюсь за Андрея… Вижу, что отец что-то задумал.
— Я тоже подумал. Не хотел бы я быть на месте этого христианина.
— Отец не простит ему.
— Где же простить? Не таков твой отец, чтобы прощать.
Приятели помолчали.
— Улеб, — вдруг сказал Зыбата. — Давай не пойдем с Святославом на Дунай.
— Это как же так?
— Да так. Не пойдем, вот и все!
— Что же делать-то мы будем?
— С князем Владимиром пойдем. Он нас с большой охотой в свою дружину возьмет.
— Поразмыслить об этом надобно. Признаться, я бы тоже лучше с князем Владимиром пошел!
— Так и пойдем! Я так и батюшке скажу.
— Не спеши, успеешь еще.
— Ты как хочешь, а я завтра к Владимиру!
Наутро Зыбата, как только проснулся, сейчас же поспешил в княжий дворец. Владимир принял его и обещал устроить все так, что Зыбата мог даже обойтись без неприятных для него объяснений с отцом.
Довольный, что все так хорошо складывается, он вышел из Детинца и пошел к тому месту, где жил Улеб. Проходить нужно было через лес, и когда Зыбата вступил в него, до него донеслось несколько голосов. Юноша хотел пройти мимо, но вдруг он услышал громко произнесенные имена его отца, Андрея и печенега Темира. Это заставило его остановиться и прислушаться к таинственному разговору. Один из голосов показался ему знакомым, и когда Зыбата вслушался, то в говорившем узнал одного из стремянных своего отца.
— Сами смекните, — говорил этот человек, — на что нужны старику богатства?
— А ты говоришь, много их? — спросил хриплый голос.
— Два полных воза, сам грузил.
— Да, может, рухлядь какая…
— Чего рухлядь, сам Прастен отбирал, все самое лучшее… Кубков одних золотых не перечесть…
— За сына дарил-то?
— За сына, за сына! А и то подумать, что сделал этот старик Прастенову сыну? Да ничего! Поднял его да к себе снес — работа не великая. Совсем лишнее так одарять. Вот и смекайте. Старик-то один. Пожива легкая, без труда все достанется.
— Так ли?
— Говорю: так!
— Да ты-то чего хлопочешь?
— Жаль добра, даром пропадает. Старику таких богатств ни на что не нужно. Сгниют в лесу ни за что ни про что.
— Сам бы и шел, все бы твое было.
— Чудаки вы! Как это мне идти? Ведь, если я пойду, убьет меня Прастен. Чуть что, и между людьми сейчас молва пойдет: «Прастен, дескать, вчера дал, а сегодня пожалел и послал верного человека назад взять, что подарено». Вот ведь что скажут, на него весь покор ляжет, а он, как узнает, и меня со свету сживет. Поняли?
— Да ведь если мы пойдем, тоже говорить будут.
— Не будут! Старичишке-то рот можно заткнуть, да так, что никогда он слова ни одного не скажет. На вас же никто и не подумает, а и подумает, сказать на вас никто не осмелится. Кто с варяга такое дело спрашивает и кто на варяга жалуется?
Наступило молчание. Притаившийся в кустах Зыбата понял, в чем дело.
— Так как? Идете, что ли? — донесся до него голос Збигоя — так звали стремянного.
— Если все, как ты говоришь, — отвечал хриплый голос, — много и золота, и мехов, так отчего же не пойти?
— Только помните уговор!
— Ладно! Твою часть тебе выдадим.
— Это само собой, а еще то…
— Что еще?
— О старичишке-то что я вам говорил?
— Подвернется, прикончим.
— Чего там подвертываться, с этого начните!
— Да что он тебе дался? Чего ты с ним не поделил?
— А это уже наше дело.
— Ишь ты какой! Да нам-то он ничего не сделал.
— Не сделал, так сделает. Жаловаться пойдет.
— А и впрямь так!
— Видите! Князь наш не из таких. За это дело не похвалит. Узнается оно — вам несдобровать.
— Будь по-твоему! Придем, так прежде всего за старика примемся.
— Это сделайте, а там все, что ни отыщите, ваше! Сами подумайте, никто-то тогда ничего не узнает. Сидит старик в своей трущобе и в Киев носу не показывает. — Никто у него никогда не бывает. Нет его, да и все. И вспомнить о нем некому будет.
