— Извой! — глухим голосом произнес старик. — Я знаю, что ты непобедим, но против той силы, которая пойдет на князя, ты не пойдешь.
— Почему бы это так?
— Да потому, что сыновья не идут против своих отцов: Олаф твой отец.
— Что ты молвишь, кифарник! — воскликнул Извой.
— То, что есть… не взыщи, витязь… Давно я собирался говорить с тобою, да все недосуг было… еще в те поры, когда мерился с тобою силами, хотел молвить… и убил бы тебя, как овцу, да жаль было…
— Ты лжешь старик; если бы мой отец был жив, то я не был бы в милости у князя.
— Если б и князь знал, что ты сын Олафа, то он повелел бы повесить тебя или растерзать на лошадиных хвостах в степи… Твой отец теперь враг княжеский, и Владимир не забыл еще, как он в бою под Новгородом угодил ему копьем в грудь, и если бы он узнал Олафа в Блуде, явившемся к нему послом от Ярополка, то и тогда убил бы его… Но Блуд хитер и улестил его Киевом.
— Замолчи, старик, или я сниму тебе голову этим мечом! — крикнул Извой, еле сдерживая свое негодование. — Все это наглая ложь, выдуманная, чтоб поймать нас в свои сети… Я слыхал об Олафе, знаю, что он был великим воином, и вместе с тем — разбойником, но знаю также и то, что он не был моим отцом…
— Ну а если я укажу доказательства? — хладнокровно сказал старик.
— Какие доказательства, молви!
— Отстегни ворот своей рубахи и ты увидишь, что на груди твоей висит ладонка, доставшаяся Олафу от одного косога, которую он и одел тебе, когда ты был ребенком; посмотри и ты увидишь, что там заморская раковина и рубанец, которые оберегают тебя от всех бед.
Извой расстегнул ворот своей рубахи и достал небольшой, наглухо зашитый, из оленьей кожи, кошель. Мечом своим он распорол его и вынул раковину и рубанец.
— Может быть, ты и прав, — сказал он, — что Олаф мой отец, так как ты правду сказал о раковине и рубанце, но я не нуждаюсь в этой бесовской охране: меня стерегут силы небесные и оберегают от всех зол. Сбереги ее для Олафа, и пусть она охранит его от того, что ждет его впереди, если он попадется, а за его голову назначено много золота. — Он бросил раковину и рубанец старику.
— Ты, видно, знаешься с христианами и поэтому не признаешь силы этой ладонки, но это дело твое: я только хотел доказать, что молвил правду.
— Где же мой отец? — спросил Извой.
— Через день-два придет сюда, и если ты поднимешь на него свою руку, за это накажут тебя боги.
— Истуканы, — прибавил Извой, — которых не признает ни один из христиан; я также не признаю их, но и против отца, коли он действительно мой отец, тоже не пойду…
— Ты не признаешь богов? — с ужасом воскликнул старик. — Значит, ты недостоин имени такого отца.
— Что касается отца, то об этом, старик, судить не тебе… Я знаю лучше тебя, кто истинный мой отец.
Не кто иной, как Олаф…
— Олаф Олафом, а Отец Небесный — мой и всех нас един на всю вселенную.
— Да избавят нас боги от такого кощунства.
— Пусть вас избавляют ваши боги, а мы не признаем другого Бога, кроме Всевышнего, и нам не подобает разговаривать с язычниками… Пойдем, Руслав, и пусть он говорит, что ему угодно, но мы должны предупредить нашего благодетеля об угрожающей ему опасности.
— Именем ваших богов заклинаю вас выслушать меня до конца! — воскликнул старик.
— Что хочешь ты от нас? — спросил Извой.
— Хочу, чтобы погиб тот, кто овладел столом киевским, не имея на него права, а правил Киевом достойнейший сын Святослава, рожденный не от холопки Малуши, а от Миловзоры, внучки Олафа.
— Не обольщай себя напрасной надеждой, — сказал Руслав. — Если бы я имел право быть князем, то и тогда бы не согласился сесть на стол киевский… И пусть княжит тот, кого избрал народ, кого он любит и почитает, а я не достоин этого почета, так как не знаю ни матери, ни отца, а верить словам твоим мудрено. Поди на вече и объяви о том и тогда увидишь, поверят ли тебе.
— На вече идти не подобает, да и зачем идти, коли на княжение нет твоего согласия. Если бы ты стал князем и, выйдя на площадь, начал чинить суд и расправу, я первый послушался бы и умер за тебя, если бы того потребовал народ, чтоб убедить его, что ты сын Святослава.
— Умереть из-за того, чтобы убедить народ лишь тогда хорошо, — вмешался Извой, — когда этого требуют справедливость и народ, а не желание одного лица, как твой Олаф.
— Что ж тут удивительного!.. Мне будет очень лестно умереть за того, кого я возвел в князья и отмстил этим за кровь моего друга и господина Олафа.
— Нет, нет, не хочу я власти княжеской! — воскликнул Руслав. — Мне лучше быть безродным, чем навлечь на себя нелюбовь князя и народа… Я хотел знать, кто были мои отец и мать, и теперь только хочу узнать, где находится мать… Путь она будет безумна, пусть безобразна и больна, я буду любить ее.
— Настанет час, когда ты узнаешь ее и быть может, проклянешь и день, и ночь, когда увидишь ее. А ты, Извой, тоже не раскаивайся, если на твою голову обрушатся невзгоды… Нам больше не о чем говорить, прощайте…
— Значит, по-твоему, и я могу быть князем? — спросил Извой, — так как я сын Олафа, а Руслав его внук… Сын-то поближе, чем внук.
