— Еще бы ты хотел, чтоб от шутовской брехни беда стряслась… а все ж ты солгал… Ну, что же, правда, что Олаф бежал в лодке к ляхам, как ты говорил?
— Доподлинно не знаю, а бежал… Да коли ты хочешь молвить о нем, то тебе не меньше моего известно, куда он бежал…
— Да его ли ты видел, молодец? Не обознался ли?.. — вспыхнул Вышата.
— Неча обознаваться мне… Если бы с него живого шкуру сняли да одно мясо предоставили мне, то и тогда бы я узнал его.
— Будто уж и узнал бы?.. Но все это ништо, да скажи, любезный, пошто ты так хлопочешь и печалуешься о нем?..
— Приказано, мол, ну и печалуюсь… Да уж и пора его, треклятого, на рожне поджарить… Уж больно много он зла творит… И твою милость смущает, да и Божерокову тоже…
— А ты бы, дружок, поменьше подслушивал у дверей да побольше скоморошничал — это твое дело, — посоветовал ему Вышата, — не то тебя он не только выпорет, но и язык твой вытащит у живого чрез затылок… Ты знаешь: он шуток не любит… смотри, молодец, болтай, да не пробалтывайся… Ну, а что ты вчерась ввечор говорил с рыбаком Стемидом?.. Зачем заходил к нему?..
— Затем, что устал, шатаясь по лесу, и отдохнуть зашел к нему… А не зайди к нему, то и не увидел бы, как Олаф удирал вниз по реке…
— Так ты думаешь, что Олаф уехал к хорватам?.. Ну, так он попадется в наши руки. Вот ты и остер на язык, и вреден для многих, да, вишь, слабость то наша: все любят тебя за твое скоморошничество… И я тебя люблю, и старуха Буслаевна, и князь дает тебе поручения. А Буслаевна уж давно соскучилась по тебе… Хорошо, что пришел… Пока князь возвратится с охоты, ты бы пошел потешить ее, старуху. На все ты горазд, и на все тебя хватает… Ты, парень, чай, сегодня еще не ел?.. Не хочешь ли поесть?.. Али сыт Божероковым угощением…
— Ох, нет, боярин, не сыт и не мешало бы подкрепиться… животики подтянулись… На его угощении далеко не уйдешь… Весь день урчало в животе.
— Ну, что ж, поди к Буслаевне… Там она угостит тебя и хмельным медком, и бражкой, и поджаристым пирожком.
— Спасибо на милости, боярин… Отведаю и того и другого, коли дадут.
— Поди, поди… Знаю, что тебе не терпится… Поев, да утешь старуху. Ну, ступай…
Тороп поклонился и ушел. Дойдя до терема, стоявшего на дворе, особнячком, Тороп взошел на лесенку и отворил дверь в светлицу, в которой сидела старуха Буслаевна. Увидев шута, она просияла и радостно встретила его:
— А, Торопушка!.. Что-то давно не видать тебя… Али за красными девушками все ухаживаешь да тешишь их песенками… Забыл старуху… Слыхала, стороною, что ты в большой милости у князя… Ну, исполать тебе, добрый молодец, утешник наш.
— Спасибо, Буслаевна, — отвечал Тороп. — Живется ни хорошо, ни плохо, да и худа нет, благодаря милостям князя.
Старуха пытливо посмотрела на него.
— Да что ты, кажись, такой печальный?.. Аль что стряслось с тобой?
— Нет, Буслаевна, ничего не стряслось, а что-то неможется, да и поесть хочется… Не дашь ли чего пожевать?..
— Как не дать! Дам и медку, и поесть дам… Чай, знаешь, что у Буслаевны для тебя всегда кой-чего припасено.
И старуха принесла разные яства и кувшинчик меду. Поставив все на стол, она начала угощать шута, который ел и пил все без разбора.
В это время в другой светлице, находившейся рядом, открылась дверь и на пороге появилась молодая девушка, в которой он узнал Оксану. Но, увидев шута, она снова закрыла дверь, и из светлицы донеслись рыдания. Тороп покосился на дверь, но не показал, что он знает Оксану.
— Э, — сказал он, — да у тебя, Буслаевна, никак новые красавицы завелись.
— Знаешь ведь, что у нас что ни день, то новые… Уж мой Вышатушка и не знает, как угодить Красному Солнышку… Чай, со всего Киева собирает красавиц и отдает их мне, чтоб до поры до времени потешились здесь… Да вишь, эти-то две такие плаксивые, что ни утром, ни вечером не унимаются, все плачут.
— Издалека повытасканы?..
— Молвят — киявлянки… В Купалин день привезены… да такие несговорчивые, что ничем и утешить нельзя. Хоть бы ты, Торопушка, развеселил их… А то и князю срам показать… Все глазыньки повыплаканы…
— О чем же они убиваются?..
— Да, вишь, одна — по милом, а другая… Ну, уж другая была в наших теремах, при покойничке Ярополке, а все-таки вторит ей… Говорит, дитя малое есть…
Буслаевна открыла дверь в светелку и позвала женщин.
Обе они, повинуясь ей, вышли с заплаканными глазами и сели у стола, за которым сидел Тороп…
— Посидите, красавицы, — сказала Буслаевна. — Чай, не знаете, какой молодец пришел в гости: княжеский потешник… Он разутешит и вас горемычных, а я уж старуха и не знаю, как развеселить вас… Спой им что-нибудь, Торопушка… Умеешь ты размыкивать горе, размыкай и их, желанных.
— За этим дело не станет, Буслаевна, — отвечал Тороп и звонким голосом запел:
— Э, да это грустная песня, — сказала Буслаевна. — Спой повеселее.
