– О, здесь изображены многие важные вехи развития человеческой цивилизации, – сказала она. – Фигура на левом ее краю, созерцающая полет птиц – это Леонардо да Винчи, решивший, что и человек может делать подобное. Немного выше и налево ты видишь две фигуры, поднимающиеся по зигзагообразной дороге. Это Данте и Вергилий, возвращающиеся из своего путешествия в ад. Этот худой человек налево от них – Джон Локк. В руке он держит свой труд «Опыт о человеческом разуме». А в середине виден маленький человек с перевернутой цифрой 8 в руках – это Альберт Эйнштейн.
– А кто этот слепой старик, стоящий рядом с пылающим городом?
– Гомер.
– Почему все они собраны на этой фреске?
– Потому что они – это то, о чем человечество никогда не должно забывать.
– Не понимаю. Я лично и не забывал о них. А почему вся правая сторона фрески пока закрашена в серый цвет?
– Потому что за последнее столетие не появилось ничего достойного.
Все ныне планируется, предписывается, регулируется…
– …и нет ни войн, ни голода, ни революций, и большинство обитаемых людьми миров процветает. Только не рассказывай мне, как прекрасны были века Хаоса. Сама-то ты читала о них только в книгах. Кстати, все ценное, что было создано человечеством в прежние века, используется и теперь.
– Да, но что нового было к этому добавлено?
– Масштабность и легкость, с которыми старые идеи реализуются на всех обитаемых мирах. Только не читай мне проповеди о прогрессе! Не каждое изменение – благо, а лишь то, что приносит пользу. Кроме того, в последнее время было создано кое-что грандиозное, не имеющее аналогов в прошлом. Я бы мог запросто закончить твою фреску…
– Изобразив на ней гигантскую машину, рядом с которой стоит Ангел Смерти?
– Ты ошибаешься. Это были бы сады Эдема.
Она рассмеялась.
– Подстриженные газонокосилкой, с тщательно обрезанными деревьями, между которыми ходят тщательно отобранные по генетическим признакам твари, все по паре? – с иронией сказала она. – И между ними реет черной тенью Ангел Смерти, отмеряющий всем и каждому годы жизни и мгновения смерти – естественно, ради мировой гармонии?
Он взял Галатею за руку.
– Быть может, ты права, – сказал он. – Я говорю только о том, как вещи видятся мне.
Она опустила голову.
– Не знаю, может быть прав именно ты, – тихо ответила она. – Не знаю… Мне только кажется, что должен существовать какой-то противовес этому удивительному механизму, управляющему нашими жизнями так, что мы становимся словно бы растениями в оранжерее. Нас можно посеять, подкормить удобрениями, обрезать перед плодоношением, а затем вырвать прямо с корнями…
– У тебя есть какие-нибудь альтернативные предложения?
– Ты читал мои статьи?
– Боюсь, что нет. Я по уши завяз в своем саду, и кроме того, я играю в теннис. Больше ни на что у меня не хватает времени.
– Я выдвинула гипотезу о том, что хомо сапиенс, оказавшись в сетях излишне регулируемой, почти механизированной жизни, теряет постепенно свои человеческие черты. Он становится винтиком, способным лишь вращаться в своем узком резьбовом гнездышке, как ему и предписано. Например, мог бы ты починить мой миксер, если бы тот сломался?
– Да.
– Тогда ты очень необычный мужчина. Большинство людей позвали бы робота, специалиста по ремонту бытовой техники.
Стайн пожал плечами.
– Но дело не только в том, что каждый из нас передает часть своих функций различным механизмам. Что-то существует и вне нас, вне общества… Оно рассеяно повсюду, и словно невидимый пресс выдавливает из нас все человеческое, что осталось от прошлых веков…
– Что ты имеешь ввиду?
– Почему человечество стало в последнее время двигаться по горизонтальной линии, а не по восходящей кривой? Одна из причин – гениальные люди исчезли, они стали умирать юными.
– Не может быть!
– Я сознательно лишь недавно опубликовала все свои наиболее важные статьи, и в результате меня сразу же навестил Ангел Смерти. Это – лучшее доказательство моей правоты.
Он улыбнулся.
– Ты жива до сих пор, и это доказывает как раз обратное.
Галатея вернула ему улыбку. Он зажег сразу две сигареты – для себя и для нее, а затем без особого интереса спросил:
– А на какую тему были статьи?
– Сохранение эмоциональности.
– Кажется вполне невинная тема.
– Возможно.
– Что ты хочешь сказать этим «возможно»? Возможно, я не понимаю тебя.
– Тебе это только кажется. Эмоциональность – это эстетическая форма разума, которую можно сознательно культивировать. Я предлагаю метод, с помощью которого это можно сделать.
– И как же?
Она слегка наклонила голову, вглядываясь в лицо Стайна, а затем сказала:
– Пойдем, я покажу тебе кое-что.
Она направилась в лабораторию. Стайн последовал за ней. Он достал из внутреннего кармана пиджака свои черные перчатки и не спеша надел их, а затем засунул руки в карманы.
– Симул! – позвала Галатея, и крошечное существо, сидевшее перед читающей машиной, немедленно перебежало по протянутой руке и уселось на плече хозяйки.
– Это одно из моих существ, которые я создала в своей лаборатории.
– Многих?
