В дни, когда небо оставалось ясным, они отдыхали в желтом тепле солнца, играли в простенькие игры, а иногда разговаривали о пролетающих птицах, о плавающих, дрейфующих, ветвящихся, покачивающихся и цветущих обитателях луж на песке. Она никогда не говорила о себе, не упоминала, что привело ее сюда- любовь, ненависть, отчаяние, усталость или ожесточение. Нет, она говорила только о том, что их занимало в ясные дни, а когда погода не позволяла им выйти из хижины, смотрела на огонь, спала или полировала его броню. Гораздо, гораздо позднее она начала петь или насвистывать обрывки модных или давно забытых песен. А если ловила на себе его взгляд, сразу умолкала и находила себе другое занятие.
И вот как-то вечером, когда огонь еле тлел, а ее рука полировала его броню, медленно, очень медленно, она сказала тихим голоском:
– Мне кажется, я начинаю вас любить, Он ничего не ответил, не шевельнулся. Словно не услышал.
После долгой паузы она сказала:
– Как-то очень странно чувствовать это… здесь… при подобных обстоятельствах.
– Да, – отозвался он немного погодя. После еще более длинной паузы она положила тряпку, взяла его руку – человеческую – и ощутила его ответное пожатие.
– Ты мог бы? – спросила она гораздо, гораздо позднее.
– Да. Но я раздавлю тебя, девочка.
Она провела ладонями по его броне, потом начала поглаживать то металл, то живую плоть. Прижала губы к его щеке – неметаллической.
– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она, и, разумеется, они придумали,
В следующие дни она пела чаще, пела веселые песни и не замолкала, когда он смотрел на нее. И порой, очнувшись от легкой дремоты, которая требовалась даже ему, он сквозь самый малый свой объектив видел, что она лежит рядом или сидит и с улыбкой смотрит на него. Иногда он вздыхал просто чтобы ощутить движение воздуха в себе и вокруг, и его охватывал тот блаженный покой, который уже давно отошел для него в область безумия, сновидений и тщетных желаний.
Однажды они сидели на пригорке. Солнце уже Почти зашло, на небе появлялись звезды, сгущающийся мрак таял над крохотной полоской угасающего дня. Она отпустила его руку и указала:
– Космолет.
– Да, – ответил он и взял ее руку,
– Полный людей.
– Думаю, их там не так уж много.
– Грустно.
– Но это же скорее всего то, чего они хотят или хотят хотеть.
– И все равно это грустно.
– Да, Сегодня. Сегодня вечером это грустно.
– А завтра?
– Наверное, тоже.
– А где твое былое восхищение благородным концом, мирным уходом?
– Теперь это не так занимает мои мысли. Есть многое другое.
Они следили, как загораются звезды, пока не сомкнулся мрак, пронизанный смутным сиянием и холодом. И вот:
– Что станется с нами? – сказала она.
– Станется? – повторил он. – Если тебе хорошо так, то ничего менять не надо. А если нет, скажи мне, что не так.
– Ничего, – ответила она. – В этом смысле – вообще ничего. Так, какой-то страх. На душе кошки скребут, как говорится.
– Ну, тогда поскребу и я, – сказал он, поднимая ее словно перышко.
И со смехом унес ее в хижину.
А позже, много позже он вырвался из глубин словно наркотического сна – или его разбудили ее рыдания. Что-то случилось с его чувством времени – казалось, прошло много минут, прежде чем ее образ зарегистрировался, а промежутки между ее рыданиями казались неестественно долгими и растянутыми.
– Что… это? – спросил он, вдруг осознав легкое жжение в бицепсе.
– Я не хотела… чтобы ты… просыпался, – сказала она. – Пожалуйста, постарайся снова заснуть.
– Ты из Центра, так? Она отвела глаза.
– Неважно, – сказал он.
– Усни. Пожалуйста. Не теряй…
– …того, что требует седьмой пункт, – докончил он за нее, – Вы всегда свято выполняете условия контракта.
– Это не все… для меня.
– Ты в тот вечер сказала правду?
– Это стало правдой.
– Ну конечно, другого сейчас ты сказать не можешь. Седьмой пункт…
– Негодяй! – воскликнула она и дала ему пощечину.
Он засмеялся, но его смех оборвался. На столе рядом с ней лежал шприц и две пустые ампулы.
– Двух инъекций ты мне не делала, – сказал он, и она отвела глаза. Быстрее! В Центр, чтобы нейтрализовать эту дрянь.
Она покачала головой:
– Уже поздно. Обними меня. Если хочешь мне помочь, обними меня.
Он обвил ее всеми своими руками, и они лежали так, пока приливы ветра накатывались, дули, замирали, оттачивая и оттачивая- свои лезвия.
Мне кажется…
Я расскажу вам о существе по имени Борк. Оно родилось в сердце умирающей звезды. Часть человека и части многого другого. Если эти части выходили из строя, человеческая часть отключала их и чинила. Если она выходила из строя, они отключали ее и восстанавливали. Оно было создано столь искусно, что могло существовать вечно. Но если бы часть его умерла, остальные могли бы функционировать и дальше, воспроизводя действия, которые прежде совершало цельное существо. И в одном месте у моря, у кромки воды ходит предмет, тыча длинной металлической вилкой в другие предметы, вынесенные на песок волнами. Человеческая часть – или часть человеческой части – мертва.
Выберите из этого что вам угодно.
