Он знал, что Файоли приходят к человеку за месяц до его смерти, – приходят к тем избранным ими немногим людям, которые еще умирают, – и в этот последний месяц жизни они даруют ему все то наслаждение, какое человеческого существа, и когда наконец наступает пора поцелуя смерти, выпивающего последнюю каплю жизни из умирающего тела, человек не просто принимает его – нет, он видит в нем собственное стремление. Такова власть Файоли, ибо познав такое, нечего больше желать я не к чему стремиться.
Джон Оден мысленно положил на одну чашу весов свою жизнь и смерть, существование в этом мире, свои обязанности и свое проклятие, а на другую
– Файоли – самое прекрасное из увиденного им за все четыреста тысяч дней своего бытия – и дотронулся до соответствующей точки под мышкой, включив механизм, возвращающий его к жизни.
Существо замерло под его ладонью, так как теперь неожиданно были: и его плоть, его прикосновение и ее тело, теплое и женское, которого он касался теперь, когда ощущения жизни вернулись к нему. Он знал, что его прикосновение снова стало прикосновением человека.
– Я сказал тебе «привет», и еще «не плачь», – произнес он, и лицо ее было изменчиво, подобно ветеркам, которые он уже забыл, в кронах всех деревьев, которые он позабыл тоже, со всей их утренней росой, их запахами я красками, вернувшимися к нему теперь.
– Человек, откуда пришли вы? Вас не было здесь.
– Из Каньона Мертвых, – ответил он.
– Позвольте мне коснуться вашего лица, – и он позволил, и она дотронулась до него.
– Я не заметила, как вы подошли. Не странно ли?
– Это вообще странный мир, – сказал он.
И она согласилась с ним. Но затем добавила: – Вы – единственное живое существо здесь.
Тогда он спросил ее: – Как твое имя?
И она ответила: – Называйте меня Ситией, – и он назвал ее так.
– Я – Джон, – сказал он ей, – Джон Оден.
– Я пришла, чтобы быть с вами, даря вам наслаждение и утешая, – произнесла она… И он понял, что ритуал, предназначенный на этот раз ему, начался.
– Ты плакала, когда я яашел тебя. Почему?
– Этот мир был пуст и одинок, а я так устала от странствий, – сказала она. – Вы правда живете здесь?
– Недалеко отсюда, – ответил он. – Совсем недалеко.
– И вы возьмете меня с собой? В место, где вы живете?
– Да.
И тогда она поднялась и встала рядом, а затем пошла за ним в Каньон Мертвых, туда, где было его жилище.
Они спускались и спускались, и путь, по которому они шли, был тлен, прах и останки когда-то живших. Но она, шла следом за ним в Каньон Мертвых, туда, где было казалось, не видела их, а только не отрывала взгляда от лица Джона и не отнимала от него своей руки.
– Почему вы называете это место Каньоном Мертвых? – спросила она его.
– В мире, что окружает нас, все мертвы, – ответил он.
– Но я не вижу ничего этого.
– Я знаю.
Они миновали Долину Костей, где на дороге, что вела вперед, покоились миллионы мертвых всех рас и галактик, и она не замечала их. Она, возникшая случайно на кладбище всех миров, не знала этого. Она встретилась с его смотрителем и хранителем, не подозревая, кто он, а он шел рядом с ней, покачиваясь, словно пьяный.
Джон Оден привел ее в свой дом – не в то место, где жил в действительности, но ставшее таким сейчас – и подчиняясь ему, проснулась древняя память машины, встроенной в стены жилища внутри горы, и свет рванулся из стен, свет, совершенно не нужный ему прежде и необходимый теперь. Дверь, закрываясь, скользнула за ними, и появилось тепло. Воздух стал свежим и чистым, и Джон Оден набрал его в свои легкие и с силой выдохнул, упиваясь забытым ощущением. В груди его вовсю стучало сердце, красная теплая штука, напомнившая ему о боли и наслаждении. В первый раз за все века он приготовил пищу и достал бутылку вина, вскрыв один из запечатанных контейнеров. Кто еще мог пройти через то, что прошел он? Наверное, никто.
Она обедала с ним, забавляясь пищей, как игрушкой, пробуя на вкус и откладывая в сторону, съедая чуть-чуть, а он никак не мог насытиться до конца, и они лили вино и были счастливы.
– Это место такое странное, – сказала она. – Где же вы спите, Джон Оден?
– Я сплю здесь, – ответил он, показывая комнату, которую почти забыл; и они вошли, а она поманила его к кровати и к ласкам своего тела.
В эту ночь он любил ее множество раз, с безумством, убившим алкоголь и давшим цель его жизни, подобным голоду, но чем-то большим, чем голод.
И следующий день, в каплях бледного умирающего солнца, пришел в Долину Костей. Он проснулся и увидел, что она не спит, но она, положив его голову себе на грудь, спросила: – Что движет вами, Джон Оден? Вы не похожи ни на одного из смертных и живущих, а берете жизнь почти как Файоли, выжимая из нее все, что можете, и торопя ее так, как возможно для имеющих чувство времени, но не для человека. Кто вы?
– Я – познавший, – сказал он. – Я тот, кто понял, что дни человеческие сочтены и кратки, тот, кто жаждет наполнить их, когда чувствует, что время идет к концу.
– Вы не похожи на других, – произнесла Сития. – Я сумела дать вам наслаждение?
– Да. Большее, чем то, что я когда-либо знал, – ответил он.
