В марте, сразу после равноденствия, пришли два письма, одно за другим – от Герцога и от Ирмы. Фион Эган сообщал, рассылкой по массе известных мне и не знакомых адресов, что в ночь равноденствия Вайра «стала нам ближе, чем когда бы то ни было», а Ирма, тоже рассылкой, поведала: для того, чтобы в книге не было ни одного «долго и счастливо», ее либо попросту не надо писать, либо одержать «фиалковую победу» над воображаемой неизбежностью – предусмотреть ее в самом начале, в каждом абзаце, растворить в тексте еще до наступления кульминации (Маджнуна в ответном письме удостоила только этот пассаж хоть какой-то реакции: «Да, правильно, даешь кончать до наступления оргазма, друзья!»). И что она, Ирма, «отныне и навсегда», нашла идеальную литературную форму – крохотные стихи
На письмо Герцога я не нашла что ответить: я прекрасно понимала, что означает эта витиеватая деррийская фраза в его сообщении, а в новогоднюю ночь приметила на пальто у Вайры некрупную и почти незаметную под отложным воротником камею с узнаваемым носатым профилем на ней. Я просто сидела и смотрела в развернутое на мониторе письмо и тщетно пыталась уговорить себя видеть вечно юную зеленоглазую пугливую красавицу, кружащуюся в вихре райвы. Почти удалось, но изображение почему-то растеклось акварелью и закапало клавиатуру соленой водой. Соленая эта вода размыла одну застарелую нерешительность: я пообещала себе признание Энгусу. Пока можно успеть.
В тот же вечер, в изумрудных лихорадочных сумерках, я позвонила Дилану. Он подключил в нашу телеконференцию Шен, потом Альмоша, Тэси и Беана. Энгус уже встал к Рассветной Песне и тоже оказался на линии. Не дозвонились только до Ирмы и Маджнуны. Повиснув через тысячи километров в неисповедимых тенетах телефонии, мы замолчали. Я слушала, как они дышат, каждый в свою трубку, и время существовало лишь как субстанция, отделяющая выдох Тэси от вдоха Беана, вдох Альмоша от выдоха Дилана. Всхлип Шен от полной тишины Энгуса.
К письму Ирмы я вернулась несколько дней спустя и, навозившись с формулировками, отправила ей три вопроса: раз – для одной ли меня Герцог устроил демонстрацию фокуса с природой времени? два – в одиночку ли Герцог провернул этот фокус? три – удалось ли Ирме остановить события за проведенное в уединении время? Примерно через неделю прилетел ответ: тройное «нет», без комментариев, – а в почтовом ящике в подъезде Федор обнаружил открытку с исключительно московскими штемпелями. На лицевой стороне было пусто, если не считать крошечной синей розы в правом нижнем углу, а на тыльной крупно, Ирминым почерком, надпись на дерри: «Фаэтар с’aт», – и постскриптум: «Даша в игре вместо Райвы. Думаю, сможете навестить».
– Что это значит? Не про Дашу. Эти ваши сектантские игры меня не интересуют.
– Если очень приблизительно –
Меня же куда острее занимала именно ремарка про Дашу. Позвонила. Абонент временно не обслуживался. Абонент, который никогда, в отличие от меня, не рвался в замок, не знал и не стремился узнать Герцога. Абонент просто сказал в воздух, безадресно, без цели, кое-что получше, чем слова, чем словами. И вот она уже в игре и раздает контрамарки таким, как я, которые
Голова закружилась. Сощурившись на закатное солнце, я грезила, как бесшумно и плавно поворачивается вокруг вертикальной оси и постепенно складывается у меня перед глазами гигантская подзорная труба. Земля уходила из-под ног и прекращала иметь значение. Тэси, позвони и сыграй мне на скрипке, пожалуйста. Иначе я совсем потеряюсь.
В апреле пришла открытка, идентичная Ирминой, – пустая на лицевой стороне, за вычетом синей розы. «Навестите Дашу. Сугэн проводит. С. ф.
Сельма пошла провожать Эгана до двери.
