Разговаривать начали все и одновременно – когда вся честная компания, в том же молчаливом единении, выдвинулась обедать в город, добралась до ресторана на променаде и вдруг разом загомонила. Мы умяли по кастрюле мидий. Мы обсуждали, не сговариваясь, только «светскую» часть ночного приключения. Я изо всех сил старалась делать вид, что пережитое ночью и для меня – в порядке вещей, что я – такая же, как они, «своя». Сознание расслоилось на две несмешивающиеся части: одна жаждала обернуть в слова каждый жест, мысль, событие прошедших суток, которые я лишь по привычке продолжала называть как раньше, потому что, хоть труба и осталась мультиком-воспоминанием, убедить себя в существовании времени я не могла, хотя нельзя сказать, что силилась; другая же наслаждалась редкой свободой от каких бы то ни было формулировок. Лишь раз я краем уха услышала, как Вайра вполголоса спросила у Ирмы: «Теперь совсем все понятно, м-м?» – и увидела Ирмин довольный, хоть и не очень уверенный кивок. Герцог тоже уловил этот диалог и подмигнул. Мне.
А после, уже в густых сумерках, я отделилась вдруг от компании и ушла на пляж, легла прямо в куртке на гальку и попыталась самостоятельно вызвать образ подзорной трубы. Но как ни пыталась, ничего, кроме неба, дышавшего мне горькой изморосью в лицо, не разглядела. Меж тем мое племя уже отправилось гурьбой к дому, и я возвращалась одна по темно-синему городу в янтарных брызгах огней, и он был мой, до последнего дома, и снова не стало никакого «после» – оно пока все не наступало и не наступало, вопреки утренней унылой панике.
До глубокой ночи играли в «слова», горячась и хохоча, и я подарила все, что привезла, и получила подарки в ответ. А наутро Герцога и Вайры уже не было. Остальные разъехались днем, медлил только Энгус. Он и пошел проводить меня к автобусу. Полчаса мы молча пили чай в кафе на площади перед мэрией, и я получила свою дозу лучшего в мире дурмана от своего единственного в мире поставщика: он смотрел на меня, и все вставало и вставало на свои места, и в этом неумолимом движении к правильности правильность уже содержалась. Подзорная труба снова и снова схлопывалась – даже теперь, когда я могла ее себе только придумывать заново. И опять, в который раз, я не осмелилась ничего сказать Энгусу напрямую. «До следующего раза терпит, ничего», – шепнул он, подсаживая меня в автобус.
Ирма вернулась к себе в мансарду. Альмош ушел с ней. Ключи от дома хозяину сдавала Маджнуна. Она же передала мне – с тридцатизначной ухмылкой – маленький запечатанный конверт. На конверте ничего не было написано, а внутри ощущался некий объемный сложный предмет, и я, не желая выказывать детского изумления при Маджнуне, спрятала его в рюкзак и распечатала только в самолете. В конверте оказался толстый витой шнурок с нанизанными одиннадцатью бусинами: десять рядом и одна, стиснутая меж двух узлов, – отдельно. На внутренней поверхности клапана расплывшимся фломастером было написано одно слово, которое я не сразу разобрала:
В Москве мороз и полый, бестолковый январский вакуум. Федор. Он – за мной в Домодедово, рейс – с опозданием в три с лишним часа, и Федор с невесть каким по счету стаканом кофе. Объятия, поцелуй в аморфный рот, пахнувший самолетной едой и жвачкой, из-за пазухи – маленький продолговатый футляр. В нем, на синем фиктивном бархате – заспанные наручные часы с двумя циферблатами, на одном – время московское, на втором – полночь. «Мне отчего-то показалось, что это имеет для тебя значение, – вдруг донесся до меня отчетливо Федоров голос, но ни одного слова он не произнес, – во втором циферблате нет батарейки».
В феврале я постаралась хоть как-то записать всю эту историю и даже дала ее почитать Даше, той самой, художнице, и Даша сама вдруг нарисовала, как увидела, лица тех, о ком я написала. Рисунки получились странными, портретного сходства ожидать было попросту глупо, но, когда она мне их показала, я долго разглядывала их, молча: мне вдруг подумалось, что, быть может,
