Одновременно на территории коммуны, как следовало из Ирминых текстов, обитало до девяти учеников. Одни приезжали и уезжали, другие же оставались в замке неопределенно долго, некоторые – немногие – прибыли невесть когда и по сию пору живут там постоянно. Я однажды поинтересовалась у Шенай, почему все-таки девять, а не пять или двенадцать. У Ирмы в тексте никаких толкований я не нашла, а когда, при переводе еще, написала ей про это письмо, ответа не получила. Шен прыснула и ответила вопросом на вопрос: какую именно нумерологическую трактовку мне занимательнее было бы узнать? Девятеро достойных? Девять муз? Девять планет? Девять врат тела человеческого? Наваратна? Я фыркнула и сказала, что не может же это число быть случайностью. Шен пожала плечами и спросила, какое это имеет значение. «Ну, просто интересно». – «А, понятно». Как обычно.
Личное наставничество Герцога, со слов очевидцев и по моим собственным наблюдениям, являет невероятную ценность для его учеников, в том числе – но не исключительно – потому, что он умеет неким загадочным образом прозревать призвание человека, и замок представляет собой нечто среднее между монастырем и творческой лабораторией, с прекрасной библиотекой и многочисленными мастерскими. Замок – удивительный автономный союз людей, на солнечных батареях, со своим огородом и хозяйством, там творят для коллекционеров фантастические произведения искусства; про их посуду говорят, что в ней ничего не прокисает и что бьется она, только если
Герцог исповедует занятную религиозно-философскую доктрину, подробности которой Ирма изложила в своих дневниках, поэтому я, пожалуй, воздержусь от пересказа. Кроме того, мне отчего-то всегда казалось, что формализовывать подобные системы означает убивать их, а этот цветок, даже если он цветет не на моем подоконнике, неисповедимо дорог и ценен мне живым, не рассеченным на составляющие. Скажу только, чтобы дальнейшее было понятно, что центр этой мировоззренческой картины – существо по имени Рид, получеловек-полубог, которого с некоторой натяжкой можно назвать вселенским гением творчества.
Вылазки из коммуны во внешний мир называются «выездами на этюды». Для Ирмы и Шальмо в свое время эта вылазка оказалась совместной и затяжной. Шальмо это более чем устраивало: неброская внешне и всегда словно слегка затуманенная, Ирма ухитрилась, сама о том долгое время не подозревая, выкрасть сердце Шальмо. Он нашел свою музу, а с персональной миссией ему в свое время подсобил Герцог: Шальмо был (и есть, да не оставит его вдохновение) прекрасным актером. От Рида, как у них принято говорить. Славы он не стяжает совсем, его стихия – уличные театры. А вот у Ирмы все оказалось сложнее: ей призвание практически на блюде поднес Герцог, и, сдается мне, в некотором смысле решил за нее, чего ей добиваться – Герцог счел Ирму писательницей.
Ни я, ни тем более наши общие друзья не считали это Герцогово видение ошибкой: у Ирмы получались блистательные журналистские очерки, о театре – имея богатую натуру перед глазами – она писала много, добротно и с большим сердцем. Ей отлично давались портреты людей, с азартом филателиста она собирала личные человеческие истории, в интервью себя чувствовала как рыба в воде – любила всех своих визави чистой, свободной от бухгалтерского учета любовью внеземного пришельца. Жизнь на колесах, без «порта приписки», по выражению приморской девы Маджнуны, еще одного члена старой замковой когорты. Альмош почитал себя имманентным приезжим и перехожим, а Ирма, в меру оскандалившись побегом из дома, в целом тоже не тяготела к оседлости. Их цыганский образ жизни дал ей возможность писать всякие очерки путешественника и публиковать их время от времени в разной толщины журналах, а чуть позже – там и сям в сети. И Герцог ни разу не уточнял, каковы должны быть объемы и жанры ее публикаций. Но Ирме отчего-то привиделось, что мир (и Рид, раз уж на то пошло) ждет от нее книг. Больших текстов. И от этого личная ее жизнь с Шальмо регулярно сбивалась на штрих-пунктир.
