Редакция окопалась где-то в переулках у Зубовской площади и состояла первый месяц из меня одной. Навозившись в течение дня со звонками, письмами и бесконечным переформулированием издательского кредо, кое предстояло в скором будущем предъявлять литературным агентам и авторам, которых нам хотелось бы залучить, я слонялась в раздумьях по слишком большой полупустой конторе. Она не спеша обрастала нехитрой мебелью и оргтехникой под будущих сотрудников, с которыми я уже начала аттракцион под названием «собеседования», – вместе с той самой Софьей, которая все это затеяла. В толстых неподвижных августовских сумерках я валялась на диване в «гостиной» (мы снимали квартиру, понятно), пялилась в высокий потолок середины прошлого века и думала о том, каких книг не хватало лично мне для полного счастья. Казалось, лишь такие книги я и смогу предложить пресыщенному все видавшему читательскому взору. Дни напролет я копалась в онлайн-версиях толстых журналов, в старых подшивках и свежих публикациях, и отчего-то смотрела не только и не столько на тексты, сколько вглядывалась в лица авторов на фотографиях и искала все больше там, чем среди букв. И вот наконец встретилась глазами с маленькой сияющей женщиной в лыжной курточке и с лыжными палками в охапку. С черно-белой поясной фотографии на меня словно глянула Шенай. И мне подумалось, что, забрось вдруг Шенай свои рукоделья и сядь писать, ее книги я бы скупала и читала с полным восторгом, независимо от стилистической одаренности автора. На той фотографии я при желании могла бы разглядеть водяные знаки – повторяющаяся пара слов «здесь квантуется».
Я позвонила в редакцию того журнала, с интернет-страниц которого мне так невозможно улыбнулась та писательница, секретарь на телефоне – не слишком охотно – дал ее домашний номер. А когда в трубке прозвенело с десятикратной силой той улыбки, которую я видела, с восклицательным знаком после каждой фразы: «Да! Это я! Здравствуйте, Саша! Мне тоже приятно!», – я поняла, что Шенай – не уникальный представитель своего вида. Так невероятная Элиза Леонидовна вошла в мою личную и редакторскую жизнь и стала нашим первым именитым автором. Она же привела к нам еще нескольких одаренных писателей и иллюстраторов, которыми теперь богато издательство. Она же познакомила меня с моей Дашей.
К сентябрю вокруг завихрился тайфун из новых людей. Не то чтоб я не общалась с коллегами по цеху ранее, но, когда из офицера-капеллана превращаешься в офицера-кастеляна, формальный круг общения разбухает на глазах. Первые пару месяцев, как и положено на старте, еще можно было жить враскачку, делать все самой, но тут уже пришлось спешно выбираться из аутичной редакторской скорлупы. Среди прочих в мою жизнь посредством найма вошли чудодейственная всемогущая Кира и субъект невыносимой красоты и профессиональной прыти по имени Андрей. Андрей же по случаю познакомил меня со своим довольно юным другом детства, Федором («дядей Федором», как у них с Андреем было принято его называть), с которым я, тоже недолго думая, съехалась. Примерно на пятый день знакомства. Ну не было времени на церемонии, на конфеты-и-букеты – дела, дела. Кира-владычица же быстро научилась всему на свете и к ноябрю волокла на себе бóльшую часть технических задач.
Замаячил декабрь. Улетел в типографию первый макет; чудесную книгу о гениях созидательных мелочей – между прочим, строго в духе Рида, Ирма бы порадовалась, – ждали к традиционной ярмарке «re: ad|diction» и даже договорились с одним милым издателем, что он приветит нашу детку у себя на стенде. За конец лета и осень мне только дважды толком вспомнилась вся эта весенне-летняя история: сначала позвонила Маджнуна и сообщила, что Альмош просил – строго по секрету – узнать как бы невзначай, не слышала ли я чего об Ирме, да и самой ей, Маджнуне, интересно, «как там наша девочка». Я сказала, что, увы, ничего. Маджнуна похмыкала в трубку и, сославшись на некоторые признаки (известно какие – амулеты же у них, натурально), успокоила, что с Ирмой явно все в порядке – физически. А потом вдруг написал Беан. Тут уместно уже наконец будет заметить, что слово «вдруг» я бы предложила потомкам в качестве собственной эпитафии.
