Вас пригласили полностью

Сутки после этой переписки я ходила, как пыльным мешком стукнутая. Распечатала оба Беановых послания, пришпилила на стенку над столом в редакции. Было отчего ошалеть: меня впервые пригласили на сходку этой компании – без даты и места встречи. С каждым из этих людей по отдельности и с двумя-тремя сразу мне время от времени удавалось общаться, а вот чтоб со всеми одновременно… После того, как детство объявлено формально окончившимся, такие вот сюрпризы возвращают веру в деда мороза, питера пэна, мэри поппинс, карлсона и мировую гармонию. Хоть ненадолго, пожалуйста, давай это нам, дорогое мироздание. Жутко и весело впадать в детство. Со временем эта радость становится ценнее и реже, чем смех до слез, или великий секс, или с любовью приготовленный тебе гурманский ужин, или даже – страшно сказать – мгновения абсолютной внутренней внятности. Как и все перечисленное, она, эта радость, нерукотворна, неуловима, непроизвольна, и ее можно только отчаянно желать и надеяться, что чудеса на твоем кредите еще не исчерпаны, и есть еще варенье на дне банки.

Восторженный амок предвкушения чуда постепенно накрыл меня с головой, хоть я и пыталась банализировать предстоящее событие, чтобы чуточку вернуть себя на землю и как-то приготовить к тому, что после него будет то самое вездесущее и неизбежное «долго», черт бы его побрал, и «счастливо», непреодолимое это ever after, заслонившее в уходящем году половину моего неба. Христиане и рожающие женщины более-менее элегантно решают для себя эту проблему. Но я-то – не они.

Фил и Антоша отпраздновали одновременно, в очередной раз, свои дни рождения – так вышло, что оба моих самых старинных друга родились в один день. Сидя за столом в шумной старой компании, я не могла отделаться от чувства, что, никем не замеченная, я уже вся – в другой семье, и это сладкая форма предательства, игрушечная, детская, но словно видимый мне одной знак запасного выхода, мигающий со скоростью произнесенных шепотом двух слов «новогодняя ночь» над видимой мне одной дверью, а за нею реальность, которую я была не в силах даже представить себе. Но она уже казалась мне галактикой обетованной. И Фил, и Антон миллион раз слышали от меня о том племени, но не могли догадываться, в какой пропорции мое существо уже поделено между тем и этим. Пангея-то раскололась давно, но события последних месяцев придали тектонике захватывающее дух ускорение.

Москву постепенно заносило снегом, и снег той зимой тоже был волшебный, настоящий: целовальный, красивый и томный. Что-то нехорошее традиционно творилось в новостных лентах, привычно гудел трансформаторной будкой Интернет, и самую малость было стыдно, что нет мне дела до всего этого, что я уже уехала к зовущим меня голосам, в сверкающий туман встреч и чудес. А что чудеса непременно будут, сомнений не возникало. Всерьез меня волновало только одно: не начать бы оплакивать свой не родившийся еще январь, где уже опять будет жизнь, в которой все заново, все заново.