Зигмунд ринулся к окну, перегнулся, выглянул. Юлия смотрела поверх его плеча.
Вот Ванда! Успела добежать до середины плотины и теперь стоит почти над жерновом, глядя вниз, в самое глубокое место – бучило водяного, как говорят в народе.
– Что она хочет… – пробормотала Юлия и осеклась.
– Жизнь за их смерть! – крикнула Ванда. – Te Deum laudamus![52]
И с этими словами она кинулась с плотины, и Юлии показалось, что лопасти мельничного колеса – а может быть, лапы водяного – утянули ее в глубину.
– Te Deum?.. – через некоторое время задумчиво произнес Зигмунд. – «Deum» тут ни при чем, скорее satanas! Она теперь in tenebris…[53] А Ванда из Могилы получила даровую жертву: мы-то живы!
Юлия резко выпрямилась, вдруг, как ожог, ощутив, что прижалась к его спине всем телом, а спину эту не закрывает ничего, кроме тонкой рубашки.
Зигмунд тоже выпрямился, участливо заглянул ей в лицо.
– Не мучайся из-за нее, – сказал тихо. – Она была обречена.
Юлия покачала головой. Ей было стыдно сознаться, что она думала сейчас не о Ванде. И уж конечно, не мучилась. Она еще не дошла до таких высот всепрощения, чтобы жалеть человека, столько раз замышлявшего против нее злодейство, а теперь и саму смерть. Да что против нее – против Зигмунда! Гораздо более всего прочего ее теперь мучило, что он мог почувствовать, как самозабвенно она к нему прижималась.
Надо было спасти разрушенную гордость, и Юлия резко махнула в окно:
– Что это вы… как это вы…
Она хотела спросить, как он догадался избавиться от молнии, но начала заикаться и принуждена была замолчать.
– Гнев божий, друг сердечный, буря ужасная! – усмехнулся Зигмунд, устремив на нее свои непроницаемые глаза, которые она столько раз видела во сне, чтобы проснуться в слезах. – Как сказал тот же поэт, по уму вы плутовка, по душе вы дитя. Хоть что-нибудь вы слышали об электричестве?!
Юлия с досады прикусила губу. Где? Когда?
– Это относится к разряду вещей, которые устремляют наш ум от земли к небесам. Но об этом мы поговорим на втором уроке. А на первом…
Он умолк и молчал так долго, что Юлия не выдержала:
– А на первом?
Зигмунд быстро, коротко вздохнул, и Юлия вдруг увидела, что рубашка на левой стороне его груди ходит ходуном: так билось сердце.
– Может быть, сначала ты расскажешь мне… – прошептал он, – может быть, ты знаешь, почему так бывает?.. Все люди идут дорогами своими, и дорог этих много… неисчислимо много. И вот две пересекаются, словно схлестнулись нити с двух веретен вещих прялок, – схлестнулись, сплелись, свились неразрывно!
У Юлии остановилось сердце.
– Или это потому, что мы были предназначены друг другу? – словно бы с тревогой спрашивал Зигмунд. – Но тогда за волею наших отцов стояла воля богов! И это они привели тебя в мои объятия в ту ночь… чтобы завязать нити наших судеб в крепкий и неразрывный узел.
Юлия зажмурилась. Она хотела сказать что-то, но не смогла, только плакала тихими, неудержимыми, счастливыми слезами.
– Ну что ты? – прошептал Зигмунд, осторожно привлекая ее к себе. – Почему?
– Это от любви! – выдохнула Юлия, прижимаясь к нему всем телом, всем сердцем, всем существом своим. – Это от любви…
