На счастье, пришла молочница, пани Зофья. Она приносила молоко еще утром и с охотою взялась сварить для «пана барина» щи (поразить мужа своим поварским искусством Юлия очень хотела, но решила не рисковать, чтобы не поразить его заодно и насмерть). Зофья притащила горшок со щами, засунула в печь – допревать, развязала узел с добрым окороком, караваем, маслом и яйцами вкрутую, выкатила на стол десяток прошлогодних еще, привялых яблок и, отдышавшись, спросила, отчего так грустна ясная пани в столь счастливый день.
Ясная пани поведала добродушной польке свою печаль – и…
– Да боже ж мой! – воскликнула Зофья, хлопнув себя по сдобным бокам. – Да этому горю я вот как помогу! В два счета! Мы нынче как раз топили с утра баню, жару еще и теперь довольно. О любую пору, как будет угодно пани, милости прошу, окажите честь! Я и щелоку приготовлю, и мыльце у меня есть маленькое – от старых времен. Милости прошу!
Вот так и вышло, что уже в сумерки, разделавшись наконец-то с хозяйством, Юлия пробежала с узелком под мышкой через сад пани Зофьи, заросший беленой, крапивой да куриной слепотой, и затворила за собою дверь баньки.
Бог ты мой! Да она ведь чуть ли не год не мылась в бане – все ванны да какие-то чаны, да жалкие лохани, да корыта, ну а в такой, черной, – вообще с тех предавних времен, когда как-то раз упросила няньку Богуславу взять ее с собой попариться! И, как всегда при воспоминании о Богуславе, сердце так заболело, так начала угрызать совесть, что Юлия даже губу прикусила. Каков ни страшен был Яцек, он для старухи оставался единственной родней, а она-то, Юлия, что сделала для своей любимой няньки! Дай бог, чтобы Богуслава не возвращалась в мятежную Варшаву и не узнала… никогда б не узнала!
И в очередной раз подумала Юлия, что ей не за что укорять мужа: они квиты. Они воистину два сапога пара в своем нерассуждающем стремлении сметать с пути все преграды… Нет, надо все начинать сначала, с новой, чистой страницы! Такой же чистой, какой вскоре будет и она сама.
Обмылочек пани Зофьи и впрямь лежал здесь с весьма старых времен, может с последнего раздела Польши, такой он был заскорузлый, засохший, неподатливый. Юлия всю себя исцарапала, пока он не стал пригоден к делу. Но скоро она сделалась розовая и благоухающая, волосы скрипели от чистоты, а душа словно бы тоже отмылась и открылась надежде на счастье. Юлия чувствовала себя как невеста накануне первой брачной ночи, а потом смущенно подумала, что нынче и впрямь может сбыться у них с Зигмундом ночь счастья. У нее пересохли губы, когда она представила, как это будет – целовать его. Ладони запылали, вспомнив мраморное, теплое, шелковистое совершенство его тела, и она решила, что сегодня в их спальне не будет обманщицы-тьмы. Юлия зажжет все до одной свечи и будет смотреть в глаза своего любимого, увидит его красоту и мужскую мощь… И Зигмунд тоже увидит ее глаза, и страсть, и любовь к нему – эту невероятную любовь, от которой она изболелась, исстрадалась вся!
«Но нет, теперь страдания позади», – подумала Юлия, торопливо одеваясь в чистое и жалея только, что нет у нее ослепительно-прекрасного платья, чтобы явиться перед Зигмундом во всем блеске и сразу же поразить его в самое сердце. Влажные волосы она свернула в узел и небрежно заколола на затылке, зная, как ей идут кудряшки, выбившиеся из прически и своевольно играющие надо лбом.
Ну, с богом! Она толкнула дверь, но та, верно от пара, разбухла и не желала отворяться. Юлия еще потолкала ее, потом положила мешавший узелок на лавку и налегла что было сил. Потом взяла эту лавку и стала тыкать ею в дверь как тараном, но добилась только того, что старая лавочка развалилась на куски… а дверь осталась непоколебимой. И она еще что-то делала, билась, рвалась, дергалась, и прошло немало времени, прежде чем она поняла, что дверь не заклинило, что она просто заперта! Ее кто-то заложил или подпер снаружи.
Не передать словами, как разозлилась Юлия на этого глупца, на этого пустоголового озорника, который посмел отдалить минуту ее встречи с Зигмундом! Кинулась к окну – нет, это скорее оконце, туда лишь рука просунется! Высунула руку, помахала, надеясь привлечь чье-то внимание, но комары-кровопийцы тут же налетели на легкую поживу, и Юлия с отвращением отдернула руку! Она боялась комаров с тех пор, когда услышала пословицу: «Кто его убьет, тот человечью кровь прольет!» Начала кричать, но лишь сама оглохла от своих криков, которые и на шаг не отлетали от баньки, не в силах были пробиться сквозь заросли старого сада.
Поздно уже, все спят. Тишина стояла вокруг, только непрерывно гудел вечерний хор лягушек. Никто не знал, где Юлия, где ее искать. Самая ранняя пора, в которую кто-то ее хватится, – это поутру, когда пани Зофья принесет молоко и узнает от Зигмунда, что его жены всю ночь не было дома.
Зигмунд! У Юлии перехватило горло. Зигмунд, наверное, приехал. И… и подумал единственное, что мог подумать в такой ситуации: Юлия ушла бог весть куда, лишь бы не видеться с ним!
