Когда я выхожу, Дэвид откупоривает бутылку. Пробка, похоже, поддается с трудом. Но в конце концов ему удается ее вытащить.
– Моя первая жена всегда говорила, что я неплохо управляюсь со штопором и кофемашиной. Один из моих немногих плюсов, наверное!
Эти слова Дэвид произносит с некоторой горечью.
– Ну, и как вам моя квартира? – спрашивает он, протягивая мне бокал.
– Весьма просторная, – сдержанно отвечаю я, не желая высказывать особого восхищения его апартаментами. Думаю, этих восторгов ему и так хватает.
Дэвид кивает:
– У меня фобия – я не могу находиться в тесном пространстве.
– Почему?
Он отворачивается.
– Напоминает мне про армию.
– Там, наверное, было ужасно, – осторожно произношу я – на тот случай, если ему вдруг захочется рассказать что-то большее.
Дэвид снова обращает на меня свой тяжелый взгляд.
– Теперь это уже не важно.
– А что для вас важно? – внезапно вырывается у меня.
– Вы точно фотограф, а не журналист?
Я издаю легкий смешок.
– Абсолютно.
– Что ж… знаете, вам стоило бы съездить в Дартмур. Вы могли бы сделать там потрясающие снимки. Никогда не доводилось там бывать?
– А где это?
– На юго-западе. Там есть один замечательный крутой холм, а на его вершине – огромные каменные глыбы. Я обожаю забираться туда, на самый верх, и смотреть на окрестности. Такое ощущение, что смотришь с вершины мира.
– Звучит восхитительно. – Это, конечно, неправда. Сельская местность меня вовсе не вдохновляет.
Я окидываю взглядом висящие на стенах фотографии в рамках. На большинстве из них – та же девушка, что и на фото в офисе, дочь Дэвида. Однако на одном снимке запечатлен пожилой лысый мужчина с тонкой, едва заметной верхней губой и пристальным взглядом.
– А это кто?
– Нет, вы все-таки писака.
Я стараюсь отшутиться:
– Ну, я ведь уже говорила вам, что фотограф должен быть любопытным.
Дэвид слегка склоняет голову набок, словно принимая мой довод.
– В общем, это мой отец. – Его лицо делается жестким. – И, надо сказать, кое-чему он меня научил.
– Например?
– А вы все не отстаете! Ну… он научил меня твердо стоять на ногах.
– У меня то же самое, – говорю я. – Мои родители начинали без чьей-либо помощи и всего в этой жизни добились сами. Они говорят, что и мы должны делать так же.
– Мы?
– У меня есть брат и сестра.
– Вы близки?
Я задумываюсь.
– Более или менее.
Взгляд Дэвида на мгновение становится печальным.
– А я был единственным ребенком в семье. Это очень грустно, на самом деле.
Его рука начинает осторожно поглаживать мое плечо.
– Моя мама умерла от рака, когда мне было двенадцать. Именно поэтому я поддерживаю сейчас тот хоспис в Оксфордшире. Кстати, через несколько недель я поеду туда на открытие нового корпуса.
Это действительно очень трогательно. Но теперь уже пора заканчивать разговоры и переходить к делу. Я сочувственно вздыхаю, после чего, прильнув к Дэвиду, начинаю покусывать его правую мочку. Он издает низкий горловой звук; похоже, я правильно угадала его чувствительное место. Затем я прижимаюсь губами к его рту и начинаю целовать взасос, стараясь не обращать внимания на исходящий от него запах сырного суфле. Дэвид, как кажется, выжидает, не желая брать инициативу на себя. Это хороший или плохой знак?
Я провожу пальцами по внутренней поверхности его бедра и вижу, что там у него твердеет. Тогда я сажусь на него верхом, позволив ему засунуть руку под мой бюстгальтер и стискивать сосок. Мне больно, но я не хочу, чтобы он останавливался. Его дыхание учащается. Потом Дэвид внезапно стаскивает мой топ и опрокидывает меня на спину – так, что теперь он оказывается сверху.
Дэвид кусает мою шею, и я начинаю прерывисто дышать. Глаза у него закрыты, будто он находится где-то в другом мире. Я чувствую, как его руки скользят по моему телу, чтобы стянуть с меня трусики.
Даже не верится, что все оказалось так легко.
Я только что была в душевой. Слив там забит использованными тампонами. Я уже жаловалась на это раньше дежурной, и та сказала, что «разберется». Однако никто ничего так и не сделал, чтобы устранить засор.
На часах восемь вечера. Время, когда запираются двери камер. В тюрьме очень ранний отбой. Хотя я здесь уже месяц, никак не могу к этому привыкнуть. Когда я была начальницей тюрьмы, я использовала это тихое время, чтобы заняться накопившимися административными делами. У некоторых заключенных имеется в камерах телевизор. Однако я решила отказаться от такой возможности, потому что мерцание экрана иногда может спровоцировать приступ.
Я просто сижу и пытаюсь читать, хотя мне трудно сосредоточиться – теперь, меня перевели из одиночной камеры (для моей же собственной безопасности) в двухместную, в связи с переполненностью тюрьмы. Тут у меня есть сокамерница. Она все время только и делает, что ходит взад и вперед или плачет.
– У тебя есть дети? – свирепо спрашивает она меня.
Я отрицательно качаю головой.
– Тогда тебе точно не понять.
– А мои трое сейчас с моей свекровью, – продолжает она.
Трое? Она едва выглядела на такой возраст, в котором можно иметь столько детей.
