— Ага. Он самый — упырище.
— Это точно, — хмыкнул, качнув своими черными кудрями мой бывший начальник. Тема для него, как говорит господин Дучи, «профболезненная». Потому что Глеб Анчаров — профессионал до кончиков своих, этих самых, кудрей. — И чем ты его?
— Сначала шаром, потом знаком креста, что ты мне показал. Кстати, откуда он? Я уже здесь в учебниках своих старых посмотрела и…
— Не нашла. Это — мой личный. И действует только там, в Бередне. Там — земля намолена. Поэтому — на контрастах. Открытая земля… Вот здесь, в сторонке и сядем…
— Ага.
И мы сели. С одной стороны, вдоль стены — ивовый «плетень» с расписными горшками вверх дном. С другой — широкая, обтертая в видных местах колонна. Тоже расписанная по стилю: птички, бабочки на цветочках и эльф с косыми глазами в этой деревенской идиллии. Если б не он — чисто Бередня. А так — вполне в духе моей исторической родины. И наверняка, с другой стороны гном где-то в траве затесался. Хотя, те и вломить могут, если пропорции (рост) живописец неправильно воссоздал. А уж как у нас дриад малюют. Не женщины — лютни с глазами. Правда, некоторые те «лютни» умудряются такими «наростами» сверху дополнить, что центр тяжести явно смещается в сторону…
— Агата, что заказывать будешь?
— Заказывать?.. А бурек у вас есть?
Дева с глазами не хуже дриадских, закатила их к потолку:
— Есть.
Я, на всякий случай, уточнила:
— Это такой пирог из слоеного теста с рубленым мясом и…
— У нас, госпожа — приличное заведение.
— Ага… Тогда несите. Глеб?
— И мне. И… остальное, тоже приличное, — уж он-то «свой» запах точно учует. Хотя и я кое на что гожусь:
— Только без салата с грибами…пятнюшками.
— У нас и грибов-то таких… — на этот раз скосилась дева в меню и… захлопнула ротик. — Угу…
— Развлеклась?.. Ну, а пока нам эту гадость из запеканки выковыривают, давай, рассказывай. Про своего последнего «клиента» из нашей с тобой бывшей Бередни.
— Глеб, а что именно тебя в нем интересует?
— Меня интересует… всё.
— Ага… Всё, — откинулась я на спинку стула, устраиваясь удобнее…
— Агата, Илья еще говорил, что очень песню любит про «милую с очами, как ночь»! — нет, парня в тот вечер трудно было унять:
— Петар, отстань и от меня и от него.
— Агата!
— Петар!
Хотя, понять его можно вполне. И отвернувшемуся к темнеющей через луг полосе леса, Илье и Спасу, повидавшему, кроме знаменитых здешних ольховников много чего в сорок-то с гаком лет. И оба башенника, качаясь каждый в своем седле, лишь терпеливо сносили нервозные выплески своего юного, попавшего в первый свой «перехлест» собрата.
Я тоже терпела. Правда, не молча — должен же хоть кто-то ему отвечать?
— Агата, Илье не только глаза твои черные нравятся! Еще и волосы, как спелый лен, и голоси… особенно он.
— Петар, а тебе самому кто-нибудь нравится?
— Мне?! — резанул тишину новым высоким переливом пацан. И неожиданно огласился. — Богородица! Славься Дева Пречистая!
— Вот-вот.
— Богородица! Матерь Богу, заступница сирым! Ты, как светоч в ночи заблудшей душе, как спасительный вдох в глубине! Ты веди, как звезда, сквозь туман и года и храни мою душу… храни мою душу…
Спас, едущий с левого от меня бока, развернулся назад и выдохнул:
— Кажись, отпустило.
— Храни мою душу! Храни!!!..
— Ты уверен? — прищурилась туда же и я, встретившись с хмурым взглядом Ильи. Петар же, прижав к глазам стиснутые кулаки, тихо плакал… Тысь моя майка. Действительно, отпустило. И громко выдохнула сама…
Мы добрались до той несчастной деревни, заблудившейся в северных дремучих лесах, слишком поздно. Потому что незваной извне помощью. А кому было звать, когда Древки каждый летний сезон наполовину пусты? Все мужики — на лесосплаве в пяти верстах, а женщины… Береднянские женщины в первую очередь, хватая детей, бегут в церковь. Там мы их и нашли, когда пыльные и уставшие после суточной скачки облазили все пустые вымершие дома. Да, дома в Древках вымерли первыми… Богородица… Та маленькая, битком набитая церковь, кажется так и величалась: Богородицкий храм. И сейчас уже сложно узнать, кто открыл в ту проклятую ночь его двери и запустил вовнутрь потерявшее разум зверье.
— Агата, скажи, ты точно уверена?
Я и теперь была уверена, о чем именно меня в который раз вопрошает Спас:
— Да. Это — просто звери. Только, с внушенной задачей. Сами волки на такое вряд ли…
— Ну да, — мужчина, потерев свой вечно щетинистый подбородок, отвернулся в седле. — Да и не сезон нынче. Даже, если предположить, что…
— Не весна после голодной зимы… Ты же сам не хуже меня знаешь — хищники, запах крови. И стоит одному из стаи начать…
— А «клиенты» твои?
— В том-то и дело, что не с кем мне там было общаться, — впрочем, я и про то ему говорила. — Разбежалась из Древок вся домашняя нечисть. А это, Спас, очень плохо — они ведь тоже умеют бояться. И в нашем случае — не кадила с молитвой… Ты мне лучше сам еще раз скажи: что тот бродячий монах, до вашей Крылатой башни добежавший, говорил. Мне точно знать надо.
— Что говорил?.. — сдвинул Спас брови. — Явился ему ангел в белых одеждах, когда он у костерка своего можжевелового дремал.
— Можжевелового?
