Ваша честь [litres] полностью

Немноголюдному шествию, направлявшемуся на кладбище дель Пи, был безразличен колокольный звон и праздничные дни. Они сносили дождь смиренно и молча. В тесном закутке вода стекала по желобам ниш и ударялась о землю, переполняя лужи. Нандо подошел к могиле своего друга с выражением человека, который никак не может поверить своим глазам. Маэстро Перрамон и Тереза, стоявшие от юноши по бокам, сопровождали его молчание все еще оторопевшими взглядами; все они начисто лишились способности понимать, что происходит. Раздался крик дрозда, но они не обратили на него внимания, в особенности Нандо, который бормотал «не верю, не верю», и плакал про себя, а это же так больно, и смотрел на могильную плиту, на которой неуклюжим почерком было выведено: «Андреу Перрамон, тысяча семьсот семьдесят девятый – тысяча семьсот девяносто девятый („Даже конец века не дали ему увидеть, Господи!“), requiescat in pace»[231], – и больше ничего, потому что это была простенькая и незатейливая могильная плита. У Нандо не укладывалось в голове, что смерть невозможно повернуть вспять, и он решил, что жизнь несправедлива и ни один из их доводов не оправдан, тех доводов, которые они с Андреу и еще кое с кем из их товарищей называли единственно верными в пользу того, что жизнь не лишена смысла (и при этом пытались украдкой осведомиться, пришлись ли их слова по вкусу тени Гёте). И Нандо Сортс почувствовал, что виноват в том, что все еще жив, и неожиданно вспомнил про письма.

– Что? Какие письма?

– Я написал ему уйму писем. Где они?

– Мы ни одного из них не получали, – промолвила Тереза.

– Ты их адресовал к нему домой?

– Да.

– Там они, должно быть, и лежат.

На несколько мгновений все трое прислушались к говору дождя. «Андреу Перрамон, тысяча семьсот семьдесят девятый – тысяча семьсот девяносто девятый, requiescat in pace». Нандо понимал, что, как только у него окажутся в руках эти письма, он должен будет их сжечь, потому что они не представляли собой ничего, кроме жестокой шутки судьбы. «Милый Андреу, избранник богов, да здравствуют во веки веков искусство и красота!» А Андреу гнил и умирал, чувствуя, что остался один на свете, потому что его лучший друг волочился за крестьяночками по дороге в Мадрид и в Малагу. Нандо помотал головой, чтобы отогнать гнетущие мысли, и решил не говорить о них вслух, потому что они, Тереза и маэстро Перрамон, бедняги, и без того страдальчески несли тяжелый крест нелепой и необъяснимой смерти Андреу. И тогда ему стало ясно, что дождь все не перестает и что он уже много дней живет в промозглой сырости, как сын дождя. И он поклялся отомстить за смерть друга.

– То есть как это, Эльвира похоронена у меня в саду?

Дон Рафель Массо, председатель Королевской аудиенсии провинции Барселона, как молния взлетел со стула в своем домашнем кабинете. Кровь его застыла в жилах, и множество шипов пронзили кожу. Так, что голова у него закружилась. Перед ним на стуле преспокойно сидел зловещий Сетубал, не теряя присутствия духа.

– В глубине центральной клумбы, возле фонтанчика.

– Как… как же… Но ведь…

– Уже два года тому назад.

– Это… это ложь! Сизет бросил ее в море!

Он снова сел. Теперь он задыхался. Новый поворот событий, без сомнения, был чрезвычайно опасен, не столько по содержанию, сколько по тому, кто явился его вестником.

– Это ложь, – повторил он, стуча кулаком по столу.

Дон Сетубал и Прочая в ответ потряс в воздухе листом бумаги:

– Так сказано в отрывке из чистосердечного признания Сизета, хранившегося у этой женщины. Выдумывать это Сизету было совершенно незачем.

– Как же?! Чтобы погубить меня!

– Вздор, ваша честь… Я уверен, что это правда. – Он подавил зевоту, возможно с целью показать, что на него эти события никак не влияют, и продолжил: – Если вы так уверены, что это ложь, поищем труп в саду, для вашего же спокойствия.

– Как же я объясню жене и прислуге, что мы принялись перекапывать клумбы? Скажу, что колодец копаю? – Неожиданно дон Рафель без всякой причины вспотел. Он снял парик и вытер лысину кружевным платком. – А если вдруг, не ровен час, мы найдем ее…

– Итак, возможность, что она там, существует, – отрубил Каскаль де лос Росалес.

– Понятия не имею… несчастный я человек! – Дон Рафель украдкой поглядел на суперинтенданта и смекнул, что ему следует каким-то образом проявить свое отношение к данной проблеме. Он сел и, изображая хладнокровие, хотя внутренности его сводило судорогами, обратился к португальцу со следующими словами: – Если она там уже пару лет лежит, друг мой… то может пролежать и двадцать.

Дон Херонимо не успел ответить, потому что легкое постукивание в дверь вынудило его переменить тему разговора.

– Что такое?! – В крике его чести невольно выразилось раздражение.

Вошла донья Марианна и сделала вид, что удивлена:

– Ах, дон Херонимо! Какая неожиданность! Чему мы обязаны чести вашего посещения?

– Присутственные дела, Марианна, – отрезал дон Рафель.

Но суперинтендант уже лобызал ручку хозяйки с коротким энергическим поклоном.

– Очень приятно быть у вас, – неведомо зачем сказал он.