– Мой сын не мог никого убить, ваша честь.
– Да что вы говорите?
Внушительные размеры кабинета председателя Верховного суда производили первое пугающее впечатление на просителей, которым удалось туда пробиться. Маэстро Перрамон провел всего четыре дня в попытках попасть на прием к верховному судье, и это могло показаться из ряда вон выходящим, но у дона Рафеля, должно быть, имелись свои причины для того, чтобы согласиться принять такого нищего неудачника, как он; пусть сам разбирается, подумал секретарь Ровира, подписывая разрешение и вручая его этому человечишке с дрожащими руками. Неясный свет пробивался с балкона в тот понедельник, приходившийся на конец ноября, и едва освещал стол верховного судьи. Чистое, ясное солнце. Стены были обиты шелком, и маэстро Перрамон пытался не глядеть на них, чтобы у него не случился приступ астмы. В центре висела ужасающая картина, изображавшая избиение безгрешных младенцев, присутствовавшая в кабинете служителя правосудия как постоянная издевка.
Маэстро Перрамон, дрожа словно осиновый лист, добавил «никоим образом, ваша честь», и дон Рафель поднял глаза, будто вопрошая этого тощего человека с пересохшим от страха ртом, чем он может подтвердить свои слова. Дон Рафель, имевший в этом деле необходимость быть начеку, относился к стоящему перед ним индивиду недоверчиво. Поэтому-то, после долгих раздумий, он и решил выслушать его лично: чтобы узнать, что именно ему известно. Людям часто известно много такого, знать чего они не должны. А то какая была бы в нем надобность, сколько бы кресел на новогоднем молебне ни пообещал ему каноник Пужалс.
– Мой сын провел большую часть ночи со мной.
– Да что вы говорите? Разве мы не определили, что он уже два года с вами не живет?
– Вы правы, ваша честь. Но в ту ночь, возвращаясь с концерта, он зашел ко мне и остался… чтобы помочь настроить фортепьяно.
– Вот-вот. Среди ночи. При свете свечи, мешая соседям спать.
Маэстро Перрамон открыл рот и снова его закрыл. Потом пару раз повторил эту процедуру, пришел к выводу, что тактику пора менять, и начал бормотать, Андреу не способен на преступление. Я его прекрасно знаю, ведь я ему отец. Уверяю вас, что…
– Сударь… – Верховный судья встал из-за стола, всем своим видом показывая: «Я устал, у меня тьма работы, одна минута, и все». – Эти слова можно отнести к любому убийце. – Он улыбнулся маэстро Перрамону, который тоже поднялся на ноги, вцепившись в шляпу. – К любому, заметьте, даже самому отъявленному, до тех пор, пока нам не становится известно, что он, собственно, убийца. Понимаете?
Дону Рафелю уже стало ясно, что ничего такого, чего знать не надобно, старик не знал, и не было никакого смысла в том, чтобы затягивать этот неприятный разговор. И маэстро Перрамону пришлось прибегнуть к последнему средству, то есть для начала пасть на колени перед его честью и продолжить: «Сжальтесь над горем несчастного старика, которому некому будет подать стакан воды перед смертью, кроме единственного сына, ваша честь». Дон Рафель Массо, стоя перед ним, не соблаговолил поднять несчастного с колен, «до какой степени люди иногда способны унизиться». Он направился к двери и нетерпеливо постучал ногой по роскошному порогу. Маэстро Перрамон, хоть и стоял на коленях, обернулся и увидел, что его честь стоит возле двери. Было предельно ясно: прием окончен, отчего маэстро Перрамон пришел в отчаяние, ведь вероятность того, что Андреу казнят, повысилась. Старик сокрушенно распростер руки и воскликнул, я знаю, что он ни в чем не виноват! У вас нет никаких доказательств!
Дон Рафель, раздраженно пыхтя, вернулся назад и с силой схватил музыканта за плечо. Потом направился к двери, волоча свою жертву:
– Нет доказательств? Что вы, сударь. Их у нас больше чем достаточно.
Верховный судья открыл дверь. В то же мгновение судебный пристав, соскочивший с какой-то из картин, украшавших стены, взял ситуацию и плечо маэстро Перрамона под контроль. Когда пристав уже уводил его в другой конец коридора, дон Рафель решил, что вежливость прежде всего:
– Передайте канонику Пужалсу, что я благодарен за услугу!
– Какую услугу?
Маэстро Перрамон попытался обернуться, несмотря на все усилия пристава ему помешать. Но, увы, председатель Верховного суда уже захлопнул дверь.
