В то время как
– Я принес рекомендательное письмо, – сказал он, протягивая слуге конверт с листком, на котором черкнул несколько строк каноник Пужалс: музыкант снова осмелился его побеспокоить в самом разгаре предновогодних битв с барселонскими религиозными конгрегациями по поводу праздничного молебна. – Речь идет об очень важном деле…
– И как об вас доложить прикажете? – Лакей вскинул левую бровь, чтобы продемонстрировать еще более высокомерный взгляд на этого нищего в воскресном платье.
– Маэстро Перрамон… Скажите, что я был помощником капельмейстера Кафедрального собора… И Санта-Мария дель Пи… – пытался объяснить он, размышляя, что лучше быть псом во дворце, чем наследником в лачуге.
Слуга, полностью разделявший его мнение по этому вопросу, ушел, оставив его одного в просторном вестибюле, куда проникал свет из окон, выходивших на улицу Ампле. Глаза у него разбегались от такого количества стульев, консолей, ламп, безделушек, статуэток, часов, занавесок, павлиньих перьев, подставок для зонтиков, глиняных ваз работы валенсийских мастеров из Манисеса[150], ваз из венецианского стекла, ковровых дорожек, картин, рамы которых были дороже самого полотна, окон, ступеней, широченных перил из белого мрамора, с позолоченными колоннами, бюстов римских императоров, а также покойного короля Карла и самого маркиза в молодости, когда он был полон жизни, мил, умен и не так богат, как сейчас, плиток с изображением бесконечно сложных арабесок, бесполезных секретеров с закрытыми ящиками, таинственных заброшенных доспехов, стенных часов, настольных часов, карманных часов… Он никогда еще не видел такого скопления предметов в одной комнате. Голова пошла у него кругом от мысли, что это всего лишь вестибюль. Тут музыкант подумал, что, наверное, пристойнее было бы позвонить в дверь черного входа, предназначенного для прислуги. Но сделанного не воротишь. Он взволнованно смял в руках треуголку. «Куда же этот лакей запропастился?»
– Извольте следовать за мной.
Он и не заметил, что дворецкий со вскинутой бровью стоит перед ним. Однако презрительная мина исчезла, уступив место каменному лицу. «Значит, маркиз меня примет».
Проведя его через два зала, которые, по-видимому, служили чем-то вроде коридоров, лакей привел маэстро Перрамона в большую гостиную, не такую просторную, как тот зал, где де Флор исполнила последний в своей жизни концерт, но более заставленную мебелью. В окружении большого количества занавесок у входной двери стояли, словно музейные экспонаты, красноречиво повествующие об интересах маркиза, виола да гамба[151], скрипка и какой-то духовой инструмент, незнакомый маэстро Перрамону. В камине пылал жаркий огонь, и маркиз де Досриус, сидя в специально оборудованном кресле, поднял трость здоровой рукой и ткнул его в грудь:
– Вы капельмейстер Кафедрального собора?
– Я… я его помощник… учитель пения, господин маркиз, – немного приврал маэстро Перрамон, заметив, и от испуга сердце его ушло в пятки, что слуга, стоявший за креслом маркиза, одет точно так же, как и он.
– Садитесь, – приказал маркиз. Он указал тростью туда, где никаких стульев не было. – Мне как раз было скучно, и я вовсе не прочь побеседовать.
Маэстро Перрамон уселся слишком близко к камину. Правым боком он уже начинал поджариваться. Маркиз ударил тростью об пол:
– Вы можете себе представить, каково быть прикованным к креслу? Вы можете представить, каково во всем на свете зависеть от Матеу? – Он махнул рукой в сторону слуги с бесстрастным лицом за его креслом. – Надобно тебе чуть пошевелиться – Матеу. Хочешь взглянуть, что творится на улице, – Матеу. Хочешь пододвинуться поближе к огню – Матеу. Так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
